Я, воспользовавшись сменой объектов внимания, боком-боком, и в переулочек, а Димка за мной.

— Слыхал, Васильевич? Он тоже стишками заговорил. Зар-разился, — издевался надо мной Настевич, пока я спасался бегством.

— Верного Ответа не потеряй, — огрызнулся я и вспомнил, что в суматохе сам потерял бутылку дюшеса.

«Сейчас бы глоточек. Умаялся, пока вверх побрасывали и Крестом обзывали», — успел подумать, а тут и дюшес нашёлся.

Бутылка скромно, словно стесняясь, стояла, прислонившись к тонкому стволу молоденькой абрикосы.

— Наша? — засомневался Дмитрий.

— Какая разница? Мы им на сотню рублей подарки, а двухкопеечную бутылку им что, жалко? — начал я лекцию о дармовой газводе, а бутылка сама поплыла ко мне в руки. — Значит наша.

Пока я о штакетины забора открывал бутылку, нас нагнал Степан и тут же засыпал вопросами.

— Что там? Лодки? А почём? Внутрь глянуть можно? — зачастил он, как Димкин дирижабль пропеллерами.

— Это и есть моя страшная месть. Принимай всё, согласно документов, — достал я из-за пазухи стопку смятых от подбрасывания накладных и протянул опешившему Ольговичу. — Не мой подарок, а сочувствующей части женского общества. Так и прописано: от С. Кометовой. А я, какой-никакой, её помощник. Поэтому, ты пока ни за что не платишь, а всё в хозяйство вкладываешь. Кредит это без процентов. Смекнул?

Помни, что дирижабли возвращаются в Зеландию, откуда они родом. Пара дней, и шабаш. Потом, может и будут где-то мелькать, но сам понимаешь, какая у власти на них охота откроется, — закончил я сочинение на вольные авиа-темы, сам не понимая, откуда всё приходило в голову.

«Неужто снова хвостиком к розетке прирос? Вон речь какую загнул. Слов незнакомых вплёл в разговор. Учиться бы мне, а не на дирижаблях летать и мужиков на революции поднимать».

— Как парники устраивают? Очень бы хотелось узнать. В них цветы к восьмому марта зацвести успеют? Желательно красные. Тогда бабы точно за нас горой. А ты на Кубани первый герой, — начал Ольгович о наболевшем и более близком к земле.

— Потом как-нибудь. Может, полетим с Димкой в Голландию за тюльпанами. Вернее, их семенами. А сейчас у нас мамка выписалась… Из дирижабля. Сыночка дома дожидается. Терпи до утра. А я, как крест поставим, займусь твоими парниками и цветами. Уговор? — взмолился я, чувствуя, что от усталости скоро упаду и отключусь.

— Уговор, — согласился Ольгович и умчался к лодкам.

Мы поплелись минутку-другую, а потом Димка выстрелил нами тремя в небо, как ядрами из пушки.

Первое ядро я. Второе, поменьше, Димка. Третье, совсем ядрышко, Верный Ответ.

* * *

— Вы как собачонки, давно не видевшиеся, друг дружку обхаживайте и нюхайте, только меня в ваши восторги не впутывайте. Я спать пошёл на диван. Ах, да. Насте же опять не на чем будет. Голова дырявая! Обещал же в мебельный слетать, — бормотал я под нос и сонно бродил по квартире, влетев в неё, как обычно, с лоджии, чем перепугал вернувшуюся домой Настю, уже без гипса на ногах.

Пропуская мимо ушей женские и детские восторги по поводу неожиданной встречи мамки Насти, Димки и Верного Ответа, всё думал и думал: «Какие тут длинные дни. Дни в вашем втором круге. Какая Стихия добрая. Какая Кармалия терпеливая. Какая Кристалия прозрачная. Какие тут длинные дни».

Не стал ужинать, а, присев в Димкиной комнате на узлы с барахлом, сперва задремал, всхрапывая и подёргивая ногами, потом завалился на бок, да и был таков. Заснул.

* * *

Сплю. Сон. Может, морок. Смотрю сначала сверху. Зал для суда. Пустой. Три женщины на местах судей. Обвиняющая Ливадия. Защищающая Стихия. Независимая Кармалия. Кристалия в свидетелях защиты. Все женщины одинаково взрослые, одинаково красивые.

Откуда-то знаю Ливадию, хотя ни разу её не видел. Голос противный тоже выключен. Спускаюсь сверху, целясь не на скамью, а на табурет подсудимого, тот же, что и в Далании. Замечаю по рукам и ногам, что снова стал девятилетним и полупрозрачным.

«С какой радости?» — думаю, а Стихия кашляет, привлекая моё внимание. Сажусь на табурет и готовлюсь к обвинениям.

* * *

— Здороваться не будешь? — спросила Кармалия и улыбнулась.

«Слава Богу, улыбается», — подумал я, позабыв, что все женщины запросто слышат мысли.

— Здравствуйте, мама миров Кармалия. Здравствуй, Стихия. Здравствуй, мир Ливадия. Здравствуй, мир Кристалия.

— А с табуретом подсудимого? — рассмеялась Кармалия.

Я встал и на полном серьёзе поклонился и поздоровался:

— Здравствуй, табурет подсудимого.

Женщины залились смехом, как какие-нибудь девчонки.

«Несерьёзно всё. Морок несерьёзный», — решил я.

— Всё очень, очень серьёзно, — вздохнула Стихия.

— Коли начала, тебе и слово, — распорядилась Кармалия.

— С какого конца браться? — спросила её тётка-красотка.

— С ответов на его вопросы, — предложила мировая мамка.

— Спрашивай, — скомандовала моя защитница.

— А о чём можно? — попытался я уточнить.

— Обо всём, кроме прозрачности, — отбрила Стихия.

— Хорошо, — согласился я.

«О чём бы её спросить? О кресте? О лодках? О пропуске в пещеру?» — думал я, решая, с чего бы начать.

— Отвечаю, — перебила меня Стихия. — Помнишь, когда в одиннадцатом мире неожиданно с Каликой увиделся? Что тогда с тобой было?

Я взбодрился, повеселел от воспоминаний о приключениях в мирах своего круга, и ответил:

— Ничегошеньки, кроме удивления. Но если по правде, струхнул, как незнамо кто, застигнутый на месте преступления.

— Подробнее. В лицах, пожалуйста, — потребовала мама Кармалия. — Мы тут не скучать собрались.

— В лицах, так в лицах, — вздохнул я и начал расписывать своё незабываемое приключение. — Ох, и испугался я тогда, несмотря на то, что Татисий своим воздушным пулемётом предупредил, что явился кто-то из наших и попросил невидимость. Вот я и кумекал. Мир-то одиннадцатый, а Калика вот он. Припёрся в Татисий и перепугал до чёртиков. А мне же с ним встречаться строго-настрого запрещено было. Дед такие условия поставил.

А Калика здоровается и говорит, что прибыл от Угодника. Мол, Николай у меня, у будущего, всё узнал и прислал поймать для сообщения. Потом, беда, говорит, с Богом вот-вот произойдёт. Ноги, говорит, Богу переломают и в милицию его заберут. И это всё я, который будущий, наплёл. А он, наивный и доверчивый, мне прошлому передаёт. Умный он человек после этого? Будущее змеиным хвостиком вильнуло, бац, и я во втором круге с шашкой наголо на тёток войною.

— Стоп. Вернись к тому, что ты будущий наплёл себе прошлому, — прервала меня Стихия.

— Откуда знаю, что у меня старого на уме будет? Или было. Не запутывай меня, пожалуйста, — попросил я свою защитницу.

— Ты не допускаешь, что Калика тебе правду сказал? — спросила Аквария.

— Мог сболтнуть, если для дела, — согласился я.

— Тогда почему не допускаешь, что я всё по твоей просьбе сделала? И крестик взрастила-слепила. Лодки с бочками заказала и обвязала. И метку тебе не поставила, а с носом оставила.

— А на кой… Ой! — осёкся я. — Я, который будущий, попросил тебя об этом? Вот я, который прошлый, балбес.

— Ещё какой. Спрашивай, да судить тебя начнём, — вступила в разговор Ливадия.

— Ты-то с какого бока прилепилась? — удивился я и уставился на вредную сестрёнку Кристалии.

— С бедового. С бедового бока! Ты же должен неделю в бедовом мире пробыть? Должен. Тогда почему всё время в Кристалии? С утра до ночи всё шлифуешь и полируешь. Глаз ко мне не кажешь. Неделю ему ещё. Неделю! Не меньше. И хода в Кристалию не давать, — разнервничалась Ливадия и вскочила с трона.

— Он всё правильно хочет сделать. По-человечески. Мог бы проспать на диване свою неделю? Мог. Что бы вы тогда делали? Раньше парня отпустили? Не верю, — вступилась за меня Кармалия, не соблюдая положенного ей нейтралитета.

— Спрашивай, — напомнила Стихия.

— Зачем я всё это просил? — еле выдавил я из себя.