— Стоит, улыбается, нас дожидается, — добавил Димка свою присказку, безмерно меня удивив.

— Видела, тётенька мир? А ведь он ещё не посредник, а только кандидат-проситель, — похвастался я, обратившись к Кристалии, потом подумал и обратился ко всем мирам всех кругов сразу и, конечно, к их маме Кармалии. — Видели, миры, кого вам в помощники нашёл? Не было бы у вас такого счастья, да Настина беда помогла.

* * *

Мы сначала замедлились, потом плавно снизились и приземлились на Змеиную гору. Зрелище для меня было ожидаемое, а вот Димка верещал не останавливаясь.

— На горы никогда не забирался? — спросил я, когда выбрал подходящий для клятвы валун и поставил на него бутылки с газировкой. — Только это, конечно, не гора, а отрог или косогор. Когда смотришь снизу, он похож на гору с белёсым гребнем, точь-в-точь, как морская волна. Спустимся, и сам увидишь.

Озаботившись чем-то важным, отвлёкшим меня от осенних пейзажей и самой клятвы посредника, я не понимал, что в окружавшей нас идиллии было не так.

— Я про Фортштадт мечтал с балкона, а тут настоящая косая гора, — продолжал удивляться Димка.

— Вон, зайцы тебя встречают, — сказал я, не обрадовавшись даже зайцам, которые, куда ни глянь, мирно прыгали по косогору.

— Они настоящие? Ура! — утонул в восторге кандидат в посредники.

— Ёжики верчёные, — заохал я, когда наконец прозрел. — А Кайдалы где?

До меня, наконец, дошло, что было не так. Здесь не было пруда, столь любимого папкой и дядей Витей. И мной, конечно.

С отсутствием кошары и баранов я бы смирился. Даже с полным бездорожьем и степью без следов земледелия, но с отсутствием пруда – ни за что.

— Ты про тот круглый домик? — спросил Димка и дёрнул меня за рукав.

— Какой ещё домик? — не понял я.

— Вон там стоит, — указал он пальчиком.

Я увидел серо-коричневую юрту, стоявшую гораздо правее места, на котором в моём мире был пруд. Возле юрты копошилась пара чабанов, а их бараны большим серым блином паслись неподалёку в степи.

— Нюни на потом, — скомандовал себе. — Иди сюда, товарищ кандидат.

Усадив Димку на валун рядом с бутылками, я долго и подробно рассказывал историю появления посредников. О том, кто они, зачем нужны мирам. О том, что случается, когда миры живут без них. Не забыл и о том, что было у нас, когда миры начали меняться.

Малец внимательно слушал и впитывал, а по его повзрослевшему лицу было ясно, что он ко всему происходившему относился очень ответственно.

Когда закончил обзор истории нашего ремесла, пообещал ребёнку ответить на его вопросы позже. После принесения клятвы. Конечно, при условии, что двадцать второй мир примет его на должность мирового посредника.

— Теперь-то дирижабли строить не будешь? — спросил я и приготовился к таинству принесения клятвы.

— Почему не буду? — удивился Димка.

— Ладно. Потом тебя перевоспитаю. Напомни, как твоего папку звали? — уточнил для протокола.

— Витей, — неуверенно пролепетал Настевич.

— Сейчас с миром с глазу на глаз поговорю, чтобы… — начал я объяснять, что собрался узнать имена Димкиных предков, а потом импровизировать с текстом клятвы, как вдруг получил тёплую, но звонкую оплеуху, означавшую: «Я на все твои фокусы согласна. Не тяни время. У тебя и так много дел».

После оплеухи совсем недолго пошумело в ушах, а я, заодно, собрался с мыслями.

— Повторяй в точности за мной, — скомандовал Настевичу, перекрестился, поклонился, и начал клятву. — Здравствуй, мир мой родной. Дозволь принести тебе клятву для вступления в посредники промеж сестёр и братьев твоих, — торжественно выговорил, а Димка, не дожидаясь, когда сделаю паузу, сразу всё повторял, словно был моим эхом.

Я снова поклонился, как положено при произнесении клятвы, и Настевич повторил поклон.

– Я, Дмитрий, крещёный и нарожденный в тебе, сын Виктора и Анастасии, нарекаю тебя Двадцать Второй, и прошу принять эту клятву, которой обязуюсь служить тебе верой и правдой во славу Божию, — на ходу сочинил я новый текст, подстроив его под второй мировой круг.

Снова тонкоголосое эхо в исполнении Настевича повторило всё слово в слово.

— А ещё прошу тебя возвращать мою душу грешную и тело моё бренное ото всех мест… Да изо всех времён, куда бы ни занесла меня служба посредника между твоими братьями и сёстрами… И пусть будет так, пока твоё солнце светит и моё сердце бьётся. Помоги нам, милостивый Боже, — дочитал я до конца, иногда подождав понемногу, пока Димка поспеет за мной, и снова поклонился Кристалии в пояс.

Не успел Настевич повторить окончание клятвы, как нас сдуло с валуна тёплым порывом ветра и понесло в синюю даль, кувыркая и подбрасывая, словно мы были жонглёрскими мячиками.

— Лимонад забыли, — верещал Димка и хохотал что было сил.

— Ты поклониться не успел. Но, всё равно, твой мир тебя признала, — прокричал я в ответ, тоже радуясь, словно ребёнок.

Нас приземлило к родникам, бившим из земли, как раз над тем местом, где была низина или балка, как у нас называют такие места, где должен был быть пруд.

— Смотри. Наш лимонад, — изумился полноправный напарник и указал на ручеёк, вытекавший из родников.

Я увидел три наши бомбы, охлаждавшиеся в прозрачной водичке.

— Переживал, что пить захотим, а тут родники, — удивился я простому объяснению появления пруда в родном мире.

— Дала-кай. Дала-кай! — раскричался кто-то в камышах, окружавших ручеёк.

— Что долакать? — не понял я.

— Дала-кай, — повторил мужичок в засаленной одёжке, достававшей до земли, и вышел из камышей к нам.

— Русский понимаешь? — спросил я Далакая, нисколько не удивившись его появлению.

— Бикмеюшка всё понимает. Дала-кай, — то ли о себе сказал мужичок, то ли о своём невидимом дружке.

— Какая Бикмеюшка? — уточнил Димка.

— Такая-сякая. Моя Бикмеюшка. Твоя Дала-кай, — ответил мужичок и указал на нас пальцем.

— Дала-кай, дала-кай. Кого хочешь дала-кай, — передразнил мужичка младший напарник.

— Пить хочет или обзывается? — задумался я вслух.

— Подарить ему бутылку? — сжалился над Бикмеюшкой Димка.

— Дала-кай. Дала-кай, — закивал мужичок Димке.

— Как ты говоришь? — переспросил я, задумавшись над непонятным словом. — Дала-кай. Кай-дала. Во. Кай-дала, а не Дала-кай, — озарило меня, наконец.

— Кай-дала, — сразу же согласился Бикмеюшка.

— Дари ему бутылку, — разрешил я.

— Ситро? — спросил Димка, и тут же решил сам: — Ситро.

— Бикмеюшка, запомни, — обратился я к незваному гостю. — Вот тут дамбу насыпать надо. Воды много соберётся, а лишняя вытекать по балке будет. Баранов будешь поить и рыбу ловить, когда заведётся и размножится. Назовёшь этот пруд Кайдалами. Всё понял?

— Кай-дала, — согласился Бикмеюшка, получив газированную взятку.

— Погнали отсюда, — сказал я напарнику и пошагал в сторону Змеиной горы, не простившись с мужичком в засаленном балахоне.

Димка побежал впереди меня, радостно перепрыгивая кусты засыхавшего бурьяна, а Бикмеюшка, оставшись у ручейка, продолжал кричать нам вслед новенькое словечко «Кай-дала».

* * *

— Поздравляю с началом посредничества, — торжественно приветствовал я Димку, когда отошёл подальше от камышей. — Теперь ты полноправный представитель нашей тайной службы.

— Спасибо, Васильевич, — поблагодарил меня младший коллега. — Что бы я без тебя делал?

— Уж точно не дирижабли, — понадеялся я. — Теперь можешь сам просить мир о нашем возвращении.

И Димка, нисколько не обидевшись на дирижабли, скомандовал:

— Включить сверхзвук.

Нас снова подхватило и понесло, словно пульки, и всё повторилось, только в обратной последовательности. Напарник уже отбомбился своим ситро, а я продолжал изображать бомбардировщик, всё ещё держа в руках бутылки с газировкой.

— Ты её видишь? — спросил младший самолётик.

— Кого?

— Опять девчушка меня пальчиком манит.

— Значит, нам одна дорога. Значит, нам туда дорога! В кра-а-асную норку. Девчушка нас зовё-от! — переделал я, неожиданно вспомнившуюся песню Утёсова.