— Здравствуйте, барыня! — хором рявкнули бородачи могучими нечеловеческими голосами, и все, как один, отвесили низкий поклон, ещё и ручками его вежливо заполировали, сперва подняв до лица, а потом, уже в поклоне, коснулись земли.

— К-какая я вам барыня, — еле выдавил я из себя и продолжил пятиться, но обо что-то зацепился ногами и бухнулся на спину. — Я Александр. Из две… Из двенадцатой квартиры.

Только в последний момент передумал говорить правду. Скумекал: «Сказка сказкой, а тайну о посредниках и во сне нужно хранить».

«Точно. Сплю, — решил и встал на ноги, а первоначальный испуг мигом развеялся. — Дрыхну себе и вижу во сне сказку о месяцах, которые дали сиротке цветы, чтобы ту… Чтобы с той…» Хоть и запутался в рассуждениях, зато стало не так страшно. Осмелев от догадки, снова подошёл к мужикам и вежливо поинтересовался:

— Дяденьки, а я сейчас сплю и вижу вас во сне?

— Вы, барыня, точно не во сне, — ответил печальным голосом один из мужиков, а остальные всё так же стояли и смотрели в мою сторону, но мне чудилось, что, смотреть-то они смотрели, только вот выше меня и мимо.

«Они слепые, что ли?» — подумал я, а вслух сказал:

— Я не барыня, а простой мальчик. Только не помню, как сюда попал. Совсем ничего не помню. Не подскажете, где я сейчас? Это кубанский лес, или какой?

— Разговорчивая какая барыня, — зашептались между собой слепенькие, а потом мужик, который сказал, что не сплю, заговорил снова.

— Ты на себя давно смотрел, мальчик? Мы все видим, что ты в платье и платочке. Да и голос у тебя девчачий.

После таких слов я сконфузился и стал разглядывать себя, будто видел впервые. «Допустим, платок, как платок. Шерстяной. Правда, повязан уж больно мудрёно. Но детям зимой всегда такие платки повязывают, когда на улицу на мороз выводят. Вот только про юбку такого не скажешь, а юбка на мне имеется, ничего не попишешь. Так это чья-то шутка. Могли же опоить сказочным зельем, а потом нарядить в девчонку. И лукошко запросто могли в руку пристроить. И гадостей про подснежники наговорить.

…Узнаю, кто это сделал, все окна из рогатки вышибу».

Разозлился я на того, неведомого, который так подшутил, а заодно на себя за беспамятное в том участие.

— Дальше трунить будете или уже дорогу покажете? — спросил я, как можно спокойнее.

— И правда, Скефий, что он тут делает? — услышал я второй могучий голос.

— Учится быть самим собой и не бояться насмешек, — ответил мужик, который разговаривал со мной с самого начала.

— Всё равно завтра ничего не вспомнит, — послышался чей-то такой же дюжий, но женский голосище.

«Батюшки свят, — обомлел я. — Это точно не месяцы. Среди них тётки какие-то, а это не по правилам. И имя у мужика неправильное, не название месяца».

— И пусть. Зато в душе эти знания останутся, — заупрямился Скефий. — Сейчас поговорю с ним и отпущу. А вы запомните его как следует, и когда явится в гости, знайте, возможно, он наш головастик.

Меня так и затрясло от страха. «Сейчас со мной этот бугай беседовать будет, а он пострашнее у-родинских. И что я за головастик такой? Из меня что, лягушка вырастет? Или жаба? А потом поцелует какой-нибудь захудалый принц, и я в принцессу превращусь?.. Мамочка-а».

Я всхлипнул и заплакал горючими слезами. Так стало жалко себя, головастика, что, казалось, ничто на свете не сможет меня успокоить.

Все мужики и тётки потеряли ко мне всякий интерес и снова повернулись лицами к костру. Потом так же одновременно замерли и погрузились в оцепенение. Только Скефий стоял и не отворачивался от меня. Терпеливо ждал, когда перестану жалеть себя и смогу с ним пообщаться.

После того, как совсем успокоился и перестал всхлипывать, он заговорил:

— Ближе подойди и ничего не бойся. Это всё, как морок, а мы вовсе не такие, какими ты видишь. Только по-другому не можем людям на глаза показываться: не выдерживают их разумы.

Не доросли ещё люди, да и вряд ли дорастут, если не будет среди них головастых. Вот ты, к примеру, можешь таким стать, а можешь не стать. Как повезёт. Как мамка наша решит, так и будет. Шанс такой в тебе живёт, это правда, и помощница её это в тебе увидела.

Я стоял столбом. Вытаращил глаза от незнакомых чувств, и тоже, как и все вокруг, оцепенел. Стоял, слушал могучий голос Скефия и мало что понимал, зато перед глазами появились красочные картины, будто я сидел в кинотеатре на первом ряду, а все эти виды показывались для меня одного.

Голос Скефия подстёгивал фантазии, и я продолжал представлять себе то, что приходило в голову с его словами. Всё новые и новые картины зарождались в моём воображении и тут же отражались на огромном экране.

— Я сейчас с твоим сердцем беседую. Лучше сказать, с душой. Ум твой завтра очистится, и не вспомнишь ты ни одного моего слова, а вот душой станешь крепок, как булат. Будешь братьям помогать, как должно. И не только им, а и всем нам, мирам. А нас, как ты уже умом увидел, не двенадцать первенцев, а больше. И не все мы мужского пола. Есть среди нас будущие матери вселенных.

Я хоть и был в кинотеатре, но почти всё понимал и обо всём сказанном пытался подумать и запомнить.

«Значит это миры у костра, а со мной двенадцатый разговаривает. Врёшь, дяденька мир, я всё запомню. Я умом крепок, особенно если время на размышление дать. Как успокоюсь, не просто каким-то булатом буду, я кремнем алмазным стану. Из меня такие искры полетят, если кто пальцем или словом тронет, на всю жизнь обожгутся», — размышлял я, пока картины сменяли друг друга и проплывали перед глазами, а Скефий продолжал разговор.

— Когда мы станем взрослыми, и мама наша уйдёт от нас навсегда, будем метаться в холодном космосе в одиночестве и искать свои половинки. Если повезёт найти свою пару и полюбить друг друга, соединимся мы навечно и огородимся от всего света. И чем больше любовь наша будет, тем сильнее мы невидимыми станем. Как чёрные дыры в человеческом понимании. Только не дыры в той тьме пребывают, а таинство там происходит. Таинство зарождения новых миров. И чёрные дыры такие могут совсем малыми быть, а могут размером с огромную галактику. Все мы мечтаем найти друг друга и полюбить так, чтобы любовь наша была размером с такую галактику. Затем взрыв у нас случится, зарождение…

— Я вас двенадцатым называю, дяденька Скефий? — прервал я заумные мирные речи и подивился своей наглости.

Скефий перестал читать лекцию о космической любви и сначала взглянул на меня удивлёнными глазами, а потом быстро заморгал и сказал, будто сам себе:

— Точно кандидат в головастики.

Потом он повернулся лицом к костру, а в костре что-то задвигалось, зашевелилось, и я только тогда рассмотрел, что не костёр это вовсе, а та тётенька с афиши кинотеатра, которую видел после хулиганской порки. Только в пламени она жарком сидела и как на афише держала в руках виноградную лозу со спелыми кистями. Но ни тётенька, ни лоза, ни кисти в пламени костра не сгорали.

«Она не обугливается, а как будто живёт и всегда жила в огне-пламени? Вот чудеса», — ошалел я от продолжения морока.

— Живи и надейся, — сказала ещё более причудливым и объёмным голосом тётенька.

— Живу и надеюсь, — ответил ей Скефий и поклонился.

— Вы сейчас обо мне? Или о твоей будущей подружке? — спросил я у Скефия и тётеньки.

Что тут началось, словами не опишешь.

Скефий так рассмеялся громогласным басом, а вслед за ним все остальные, гревшиеся и дремавшие мировые братья с сёстрами, что меня будто взрывом с ног сбило, и полетел я кверху тормашками над лесом, кружась, как волчок. А миры вокруг костра всё продолжали и продолжали неистово и дико хохотать, сотрясая всё вокруг, отчего я вертелся и летел, куда подальше в неприветливую чёрную пустоту.

Страшно мне не было, нет. Понимал, что всё не взаправду, и мчался, ожидая, когда начну привычно падать с высоты, как это не раз снилось, и очнусь в своей постели, ничего не соображая и не помня.

Только голос тот женский снова летел рядом и что-то нашёптывал, но я ничего и слушать не хотел о подснежниках, а потому продолжал нестись сквозь пустоту, пока не сообразил, что это голос огнеупорной тётеньки.