Всю обратную дорогу филин не умолкал, отпуская колкости и насмешки по поводу драки Урфина и сомнительной пользы обретенного им «великого ума». Столяр сначала огрызался, потом пытался не обращать внимания, но монотонное скрипучее «ух-ух» и едкие замечания действовали ему на нервы. К вечеру, когда они покинули солнечные владения Виллины и снова вступили под сень более привычных, сумрачных лесов, Урфин чувствовал себя совершенно измотанным.

Завидев раскидистый старый дуб с могучими, узловатыми ветвями, похожими на костлявые руки древнего исполина, Урфин решил сделать привал.

– Все, хватит! – бросил он филину. – Лети на свою ветку и дай мне отдохнуть. Твое уханье хуже скрипа несмазанной пилы.

С этими словами он опустился на мягкий мох у корней дуба, положил рядом книгу Гингемы и, несмотря на внутреннее беспокойство, вскоре погрузился в тяжелый, беспокойный сон.

И привиделся Урфину Джюсу странный, яркий и пугающе подробный сон. Снилось ему, будто не было никакой черной книги, а нашел он в своем огороде, после бури, удивительные растения, из которых получилось сделать волшебный порошок. И этим порошком он, Урфин, оживил… деревянных солдат! Целую армию неуклюжих, но сильных и свирепых дуболомов, с капралами из красного дерева и блестящим палисандровым генералом Ланом Пиротом во главе.

Он видел, как повел эту армию на завоевание Голубой страны, как легко подчинил себе робких Жевунов. А потом – как обуяла его гордыня и жажда большей власти, и он двинулся на сам Изумрудный город. Снились ему трудности похода – овраги, река, коварные птицы Кагги-Карр, но вот он уже под стенами города! Осада, хитрости Страшилы, горящая солома… Но потом – подлая измена толстяка Руфа Билана, и вот он, Урфин Джюс, сидит на изумрудном троне Гудвина, провозгласив себя Урфином Первым, могущественным Королем!

Но радость победы была недолгой. Ему снилось, как вернулась девчонка Элли со своим одноногим дядюшкой-моряком, как освободила она Страшилу и Железного Дровосека, как объединила против него всех – и Льва, и Мигунов, и даже трусливых жителей Изумрудной страны. И вот – решающая битва на поле, грохот нелепой пушки, паника его непобедимых дуболомов, предательское лассо моряка, свист и улюлюканье толпы… Позорное поражение!

Урфин проснулся в холодном поту, сердце бешено колотилось. Сон был так ярок, так реален! Он сел, озираясь по сторонам. Рядом темнел ствол дуба, на ветке не спал Гуамоколатокинт, его глаза тускло мерцали в предрассветных сумерках. Рядом лежала черная книга, немая и зловещая.

Сон… Но какой! Джюс потер лоб. Его новый, обостренный ум лихорадочно заработал, перебирая образы ночного кошмара. Деревянные солдаты… армия… завоевание…

– Нашел! – вдруг воскликнул Урфин так громко, что филин на ветке встрепенулся. – Я знаю, как обрести власть! Я понял!

– Неужели? – лениво отозвался Гуамоко. – И какая же гениальная мысль посетила твою голову на сей раз? Озарение снизошло?

– Да! Деревянные солдаты! – глаза столяра горели лихорадочным блеском. – Я сделаю себе армию из дерева! Сильных, неутомимых, бесстрашных воинов! Я оживлю их… найду способ! И тогда я завоюю Голубую страну, а потом и Изумрудный город! Я стану правителем всей Волшебной страны! Вот для чего мне нужен был острый ум – чтобы придумать такой план!

Гуамоколатокинт издал звук, похожий на сухое покашливание. Если бы филины умели смеяться, это был бы именно смех – тихий, презрительный, полный яда.

– Деревянные… солдаты? – переспросил он, медленно поворачивая голову. – И это все, Урфин? Весь плод твоего «обостренного» разума? Ты увидел во сне путь завоевателя и решил повторить его наяву? Ух-ух-ух! Воистину, Виллина превзошла саму себя!

– Что ты мелешь? – вскипел Урфин. – Это великолепный план! С такой армией…

– С такой армией ты закончишь очень плохо, – ледяным тоном прервал его филин. – Тебя разобьют, Урфин Джюс. Твоих деревяшек сожгут или распилят на дрова. А тебя самого будут гнать камнями и насмешками. Зачем тебе это? Зачем завоевывать город, жители которого будут тебя ненавидеть и мечтать свергнуть? Зачем сидеть на троне, зная, что за каждым углом тебя ждет кинжал или яд? Это не власть, Урфин, это – жалкая пародия.

– Но как же иначе? – растерянно пробормотал столяр. Пыл его несколько поугас под холодным душем рассуждений филина.

– Иначе, человек, иначе, – вкрадчиво проговорил Гуамоко, и в его голосе появились новые, шипящие нотки. – Зачем брать силой то, что можно получить добровольно? Зачем стучать в ворота, если можно сделать так, чтобы их открыли изнутри… с радостью?

– Добровольно? Чтобы жители Изумрудного города… сами попросили меня стать их правителем? Не смеши меня, птица!

– Я и не смеюсь, Урфин. Я предлагаю тебе путь к истинной власти. Не власти грубой силы, которую легко сломить, но власти над умами. Власти страха, сомнения, отчаяния. Ты хочешь править? Так сделай так, чтобы они нуждались в тебе. Чтобы они видели в тебе единственное спасение от ужаса, который ты сам же и нашлешь на них.

Филин помолчал, давая словам проникнуть в сознание собеседника.

– Твои руки искусны, Урфин. Ты можешь создавать не только столы и скамейки. Ты можешь создавать… страх. Используй свое ремесло. Используй знания, что дремлют в этой черной книге. Не солдат делай, Урфин. Делай идолов, обереги, жутких кукол… Расставь их по стране. Пусть они шепчут по ночам, пусть их тени пляшут на стенах домов. Пусть Жевуны и жители Изумрудного города начнут бояться собственной тени. А потом… потом явишься ты. Не как завоеватель, но как избавитель. Как единственный, кто знает древние секреты и может противостоять неведомой угрозе. Они сами придут к тебе, Урфин. Сами падут на колени и будут молить тебя о защите. Вот это будет настоящая власть.

Урфин слушал, затаив дыхание. Образы, вызванные словами филина, были куда более зловещими и притягательными, чем простая картина марширующих деревянных солдат. Власть над умами… Страх как инструмент… Это было что-то новое, темное, пьянящее. Это отзывалось в его душе куда сильнее, чем грубая мечта о завоевании.

– Ты думаешь… это возможно? – прошептал он.

– С этой книгой, – кивнул филин в сторону черного фолианта, – и с твоим новым умом… возможно все, Урфин. Все, на что хватит твоей смелости. Или твоего безумия.

Урфин Джюс посмотрел на книгу, потом на филина, потом снова на книгу. Сон о деревянных солдатах казался теперь глупым и детским. Перед ним открывался иной путь – путь теней, шепота и страха. И он чувствовал, что готов ступить на него.

Дни побежали для Урфина Джюса в новом, лихорадочном ритме. Он заперся в своей мастерской, почти перестав выходить наружу. Пищу ему приносил Гуамоко, бесшумно вылетая по ночам и возвращаясь с пойманной дичью или плодами, сорванными в чужих садах. Урфин же, почти не отрываясь, сидел над черной книгой.

Дар Виллины, как бы ни потешался над ним филин, действительно изменил его разум. Прежде непроницаемые, извивающиеся символы Древних больше не казались сплошной стеной безумия. Урфин начал улавливать в них некий ритм, зловещую, чуждую логику. Отдельные знаки стали выделяться, обретать подобие смысла, хотя смысл этот был темен, как безлунная ночь, и вызывал глубинное беспокойство. Он начал понимать короткие фразы, описания странных ритуалов, упоминания мест и предметов, обладавших скрытой силой.

Большая часть книги по-прежнему оставалась за гранью его понимания, а от долгих попыток вглядеться в изображения кощунственных тварей и неевклидовых пространств у него начинала кружиться голова и подступала тошнота. Но Урфин упорно продолжал, ведомый жаждой власти и подталкиваемый тихим, но настойчивым шепотом Гуамоколатокинта.

И вот однажды, разбирая главу, посвященную, как ему показалось, влиянию на разум через неодушевленные предметы, он наткнулся на подробное описание… камня. Самого обыкновенного на вид камня – сероватого, чуть поблескивающего мелкими вкраплениями, размером с кулак. Рисунок, сопровождавший текст, был до странности точен и лишен обычных для книги искажений. На нем был изображен этот ничем не примечательный булыжник. Текст под рисунком, который Урфин с трудом, по одному символу, смог расшифровать, гласил нечто вроде: «…вместилище тихого эха… усиливает волны мысли… средоточие воли…»