Я вижу мигающие огни набирающего высоту самолета.

Возможно, там Уайлдер.

Когда три часа назад он прощался со мной перед тем, как выехать в направлении Хитроу, он сказал мне: «Я понимаю тебя. Я поступил бы так же. Так же. Проблема в том, что я не ты. А мужчина, который хочет тебя, хочет жить с тобой. И который не может делить тебя, Эдвинна Томлин. Не важно с кем, ни с парнем в коме, ни с кем-либо другим».

Так он выдвинул мне ультиматум.

Я на его месте поступила бы так же, если быть честной, ровно так же.

Понимание – да.

Самоотречение? Только если он номер первый. Не второй.

Уайлдер сказал: «Когда я вернусь, прошу тебя сообщить мне, свободно ли твое сердце для меня».

Достаю бутылку виски «Талискер» из чемодана, с которым приехала в Веллингтонскую больницу. В крошечной ванной комнате имеется упакованный в пленку пластиковый стаканчик. Я снимаю обертку и наливаю виски в прозрачный пластик.

Уайлдер протянул ко мне руки, чтобы обнять и сказать: «Эдди, прости. С ультиматумом глупо получилось. Просто забудь о нем, хорошо?»

Я ответила Уайлдеру, что не нуждаюсь в ультиматумах.

«Мое сердце не свободно, – ответила я и, еще не закончив, хотела молить его: – Останься! Останься, несмотря ни на что!» Но я уже зашла слишком далеко и оказалась неспособной не гнать лошадей, подумать, задержать Уайлдера и все вернуть.

Что еще я могла сделать, как не отпустить его?

Уайлдер заслужил быть единственным любимым мужчиной.

Я пью. Из зеркала на меня смотрит измотанная женщина. Я впервые замечаю, что постарела. Морщины. Цвет кожи. В глазах нет блеска. Я потерялась между Генри и Уайлдером, между прежней и нынешней жизнью.

Услышав мой ответ, Уайлдер поцеловал меня, и мне показалось, что поцелуй этот был горьким, испуганным, потерянным.

У него светлые волосы на голове, на груди – темные, почти черные, внизу живота – светло-коричневые. Нагой он выглядит совершенно иначе, чем Генри. Он совершенно другой. Всегда здесь и никогда в прошлом или будущем. Он не злопамятный. Ему нетрудно произнести: «Я люблю тебя».

Или: «Как хочешь. Как хочешь. Значит, мы подошли к концу нашей истории?»

Я киваю. Его глаза блестят, когда он резко отворачивается.

Еще один глоток, и большой.

Я некрасива. При неправильном освещении я выгляжу как уставший черт, а при правильном – как более или менее смазливый ирландский юноша.

Уайлдер любил эту некрасивую женщину.

Я должна была отпустить его, пока у меня есть какие-то чувства к Генри. Так честно. Я не могу сохранить его теплое отношение ко мне!

– Удачи тебе, моя девочка. Постарайся вернуть его.

То, что Уайлдер назвал меня своей девочкой, тронуло меня. То, что он нашел доброе слово для Генри, своего соперника, который одержал над ним верх без всякой борьбы, будучи в коме.

Мне жаль, что я открыла Уайлдеру лишь часть своей правды.

Потом я достаю свечи из чемодана, зажигаю их и гашу яркий верхний свет.

Подхожу к окну. Огонь над Лондоном уже потух, и мир готовится к ночи.

В фильмах, думаю я, в фильмах или романах Уайлдер выглядел бы мужчиной, который жертвует собой ради возлюбленной, он так ее любит, что даже мирится с тем, что она заботится о человеке в коме, которого когда-то сильно любила. И вот уже сердца всех читательниц принадлежат ему.

Но правда не такова. Я теперь понимаю, почему издаю фантастику и антиутопии, а не любовные романы. Ведь в принципе любить – значит постоянно мучиться от отчаяния, ощущать неуверенность, перемены. Любовь меняется с нами. Не знаю, могла ли я лет в двадцать пять любить так же, как сейчас. Кто и правда хочет писать о любви, должен бы каждый год писать по роману, изображая одну и ту же пару. И рассказывать о том, как меняется их любовь, какие препятствия им готовит жизнь, в какой цвет окрашивается их привязанность, когда тьма сгущается.

Я пью «Талискер», оно пахнет карамелью, и землей, и эфиром. Как себя чувствуют все те, чьи возлюбленные в коме? Остаются ли они им «верны» в самом простом смысле? Тоскуют ли они по ласке, прикосновениям, смеху, тем совместным моментам, которые делают жизнь особенно прекрасной и сладкой? Или они постепенно умирают с ними вместе, потому что больше не осмеливаются жить? Отрекаются ли они полностью от своей жизни и посвящают ли себя уходу за больным и горю или все же приберегают частичку сил для себя?

Я допиваю виски. Оно обжигает горло.

Потом я расчесываю волосы, иду в часовню, собираюсь с силами и иду к своему мужу, который не знает, что он мой муж.

– Как дела у Мэдди? – спрашиваю я доктора Фосса, который стоит на приподнятой кафедре в центре отделения интенсивной терапии и смотрит через плечо одного из врачей, сидящих за монитором.

Он смотрит на меня и поджимает губы.

– Боюсь, поводов для оптимизма нет, – отвечает он тихо и смотрит мимо меня, будто переживая, что за мной стоит Сэмюэль. – У нее до сих пор сильный жар, но мы не можем локализировать очаг воспаления. Одна почка отказала, у нее воспаление легких. Дела плохи.

Только не девочка, пожалуйста, прошу я про себя. Пожалуйста, только не эта девочка. Теперь они лежат рядом в отделении интенсивной терапии, в палатах С7 и С6, Генри и Мэдди.

– А Генри?

– Без изменений, миссис Томлин. Тело мы, кажется, стабилизировали, но он не подает признаков сознания.

Он еще раз испытующе смотрит на меня – боюсь, доктор Фосс почувствовал запах виски.

Я подхожу к их кроватям. Они поместили Мэдди и Генри рядом, чтобы Сэм мог находиться с ними. Еще они разрешили Сэму ночевать в больнице, ему досталась самая маленькая гостевая комната. Страховая компания не знает об этом, потому что для тех, у кого нет родственников, бюджет на размещение посетителей не предусмотрен. Доктор Сол закрывает глаза на правила ради Сэма и Мэдди. Я даже полюбила его за это, всего на секунду, полюбила за такую доброту.

– Только не держите меня теперь за хорошего человека, миссис Томлин. Терпеть не могу хороших людей.

– Не беспокойтесь, такого одолжения я вам не сделаю.

Он коротко улыбнулся, и я ловлю себя на том же; боюсь, однажды мы все-таки проникнемся друг к другу симпатией.

В отличие от Генри опекуном Мэдди является государство. И оно не сидит по полдня у ее кровати и не пытается приободрить ее, как Сэм. Оно не дарит ей свет, красоту и пироги, как Сэм.

Мэдди кажется маленькой и уязвимой. Ее кровать поместили в прозрачный защитный бокс. Фильтр очищает поступающий к ней воздух. Я почитала кое-что о сепсисе. Это одно из самых распространенных и смертельных заболеваний, это чертово заражение крови.

Я смотрю на нее сверху вниз, на ее измученное личико, на трубки у нее во рту, распластанное изящное тело. Никто не знает, почему она вдруг так тяжело заболела. Никого не оставляет равнодушным ее одинокая борьба за свою жизнь. Ее маленькое тельце скрючивается все больше, сейчас она похожа на букву «С», голова и икры запрокинуты назад. Нет картины более щемящей и болезненной, чем Сэм в защитном комбинезоне, с повязкой на лице и в одноразовых перчатках, сидящий у ног Мэдди. Он тихо читает ей что-то, или рассказывает, или просто держит за руку. Часами он держит ее маленькую ручку.

Я поворачиваюсь к Генри и не могу сдержать испуганного вздоха: он открыл глаза!

– Генри, – шепчу я, – Генри.

Больше выдавить из себя не получается, мне вдруг хочется смеяться. Но скоро это желание пропадает. Он смотрит на меня и не видит, у него остекленевший, безжизненный взгляд.

– Доктор Фосс! – хочу я позвать, но из груди вырывается лишь хрип. – Доктор Фосс!

Я невольно проверяю у Генри пульс. Пульс есть, и он теплый, не холодный.

Ко мне подходит доктор Сол. Он достает фонарик и светит им в глаза Генри, от одного вида мне становится неприятно, но он уже выпрямляется и говорит:

– Зрачки не реагируют. Он нас не видит.

– Но он же открыл глаза.

Я опускаюсь на колени у изголовья кровати.