Я взглянул на часы.

– Почти три.

– Часы гони!

– Мы могли бы пройти до банкомата.

– Забудь. Слишком много народа. – Он почесался, глаза у него были красные. – Давай скорее часы!

– Сейчас появились препараты, которые помогают завязать и…

– Заткнись и гони часы!

– Нет. Это часы моего отца.

– И? Сдох он, что ли? Гони чертовы часы, а то на фиг руку отрежу!

Часы я ему не отдал. Его нож оказался у моего живота.

– Мы были в море, отец и я, – сказал я, глядя прямо в красные, расчесанные глаза Карла.

– И что?

– Дай мне время попрощаться с ними. Хорошо? Сначала история, потом часы.

Он кивнул.

– Но поторопись.

Я медленно снял часы и продолжил:

– Было утро, скорее солнечное, чем облачное, море было гладким, как масло. Время крабов. Моллюски были еще мелковаты, и омары тоже. Отец всегда снимал часы, прятал их в карман куртки и клал ее на свое сиденье, как подушку. Потом море подернулось зыбью. Волна под гладкой поверхностью поднималась со дна у скалистой отмели. Пройдя еще один утес, она поднялась на многие метры над поверхностью, вздыбилась над нами и так резко обрушилась на лодку, что смыла за борт моего отца, который как раз в тот момент стоял, наклонившись за борт, и доставал сеть.

Карл немного отставил нож. Я все еще держал часы в руке, а его взгляд метался между часами и моим лицом.

– Ему разбило череп о внешнее ребро лодки. Я схватил его за руку. И держал его крепко. Час за часом. Отец лежал на волнах в полузабытьи. Кровь текла из уха. Другая его рука была сломана. Мне было тринадцать. Потом начался прилив. За час до заката у меня закончились силы. Я не смог держать его дольше.

Я остановился. Воспоминания нахлынули на меня.

Мои пальцы окоченели от холода и посинели, шея задеревенела.

Чувство, что родные, сильные пальцы отца выскальзывают из моих рук.

Как отец тогда погружался в море, с открытыми глазами, как он смотрел на меня, пока его поглощала темная пучина.

Как я медлил и так и не прыгнул за ним.

Я не смог последовать за ним, спасти его. Не смог погрузиться в это море.

Внизу открытые глаза отца, которые смотрят на меня из темноты. Я, я просто сидел в лодке, затаив дыхание от ужаса.

И я оставил его.

Его и себя, бездыханное, вялое существо, недостаточно сильное, чтобы спасти отца, недостаточно быстрое, чтобы отнять его у бездны.

Когда ко мне вернулся дар речи, я сказал Карлу: «Часы – это единственное, что я привез в тот день домой от своего отца. Часы и куртку».

С этими словами я протянул Карлу часы отца и сказал:

– Если ты заложишь их, то сначала заведи.

Карл посмотрел на меня со слезами на глазах.

Потом оттолкнул мою руку.

– Идиот, – пробормотал он и, шатаясь, побежал прочь, в тень.

Часы остались у меня в руке.

Когда он уже отошел от меня на пару метров в темноту, до меня донесся его голос:

– Может, это он отпустил тебя, чувак. А не ты его. Отцы порой должны отпускать своих детей, чтобы спасти их.

Я застегнул браслет на запястье. Пальцы у меня дрожали.

Посмотрел на циферблат: начало четвертого.

На подкашивающихся ногах я дотащился до ближайшего фонаря, где меня вырвало, там я уже не смог встать от слабости, там меня и подобрала молодая пара из Сассекса и вызвала «скорую».

Врач, которая лечит меня в центральной больнице, спустя какое-то время советует на будущее подписать распоряжение пациента на случай серьезной болезни или недееспособности.

– На будущее? Если на меня снова нападут и в следующий раз уже заколют? Думаете, поможет?

– Именно, если в следующий раз вы не так легко отделаетесь или если, например, так серьезно заболеете, что…

– Или если меня подстрелят. В подземке, например.

Она продолжает уже серьезно:

– Или если вас подстрелят в подземке. Если вы будете так серьезно ранены, что вас придется подключать к аппаратам жизнеобеспечения, или если вы впадете в кому. И не сможете выразить свою волю по поводу того, хотите вы жить или умереть. У каждого есть право, чтобы его оставили в покое, если он того желает. Не стоит оставлять это на усмотрение перегруженных интернов. В первую очередь, если вы донор органов.

Вот так и получается, что в ту же ночь я на всякий случай составляю распоряжение пациента и указываю в нем имя Эдди. Мне не приходит на ум никто, кому бы я доверял больше, чем ей.

Ей остается только подписать документ.

Только.

Я подумываю отправить его по почте. Чтобы тем самым сказать ей…

А что сказать? Хочешь быть моим доверенным лицом в вопросах медицины и решать, жить мне или умереть?

Как романтично. До смерти романтично.

Вместо этого я бегу из Лондона.

Я так и не отправляю Эдди документ, хотя он всегда при мне.

Эдди. Ее «нет» – демаркационная линия.

Я лишь раз в несколько месяцев прилетаю в Лондон, кидаюсь от одного человека к другому.

Потом на электронную почту приходит письмо, которое меняет все.

Дорогой папа,

мы не знаем друг друга, и мне кажется, это нужно исправить. Если ты тоже так считаешь, приходи 18 мая на День отца и сына в Колет-Корт. Это школа для мальчиков, отделение школы Святого Павла, в районе Барнс, прямо на берегу Темзы. Я буду ждать тебя на улице. Сэмюэль Ноам Валентинер.

Мой сын хочет видеть меня.

Восемнадцатого мая выдался теплый день, и я иду пешком. Школа Сэма расположена на полуострове в извилине Темзы, в восьми километрах к западу от центра. Четыре линии метро идут до станции «Хаммерсмит», оттуда я иду через квартал Чарльза Диккенса с новыми офисными зданиями и старыми кирпичными домишками.

Я всю ночь не спал и заклинал время идти поскорее. Ведь отныне я решил жить совершенно иначе. Я скажу Эдди, что люблю ее с тех пор, как впервые увидел, как она танцует. И сегодня я не заставлю ждать своего сына. Я больше никогда не заставлю ждать этих двоих. Никогда.

Мне хочется бежать!

На мгновение, когда я прохожу под величественным порталом Хаммерсмитского моста, все становится более реальным. Солнечное тепло. Блеск волн, мерцающее сияние, словно уже улыбается лето. Нежный, сладостный аромат деревьев.

Я делаю глубокий вдох.

Захочет ли Эдди принять меня снова? Понравлюсь ли я Сэму?

Я уже различаю на набережной школы Святого Павла цветущие декоративные вишни, которые тянутся навстречу медовому весеннему солнцу.

Я улыбаюсь при виде целующейся молодой пары. В нескольких метрах от них сидит нищий, откинувшись на зеленые перила моста, на нем потертый смокинг, кажется, он обустроил свое «рабочее место», разложив картонку на солнышке.

Я уже почти пересек мост, но останавливаюсь на мгновение и наслаждаюсь теплом, шелковистым воздухом. Скоро я увижу сына. Жизнь так прекрасна. Почему я этого никогда не замечал?

Прогулочный кораблик идет вверх по течению Темзы, по направлению к Оксфорду. Девочка влезает на парапет, на самую верхнюю перекладину. Она подставляет свое личико майскому солнцу, как вдруг волна накреняет корабль, и ребенок падает за борт. Девочка не кричит. В ее взгляде – лишь безграничное любопытство.

Мы видим, как она падает. Целующаяся парочка, нищий в потертом смокинге и я. Нищий бормочет: «О боже!», парочка уставилась на меня. Все трое замерли, а ребенка, который то погружается в воду, то всплывает, несет к мосту с четырьмя зубчатыми башенками.

Прямо сейчас решается вопрос жизни и смерти. И вот я перелезаю через зеленые кованые перила моста. Жду, пока малышка покажется внизу, подо мной.

И спрыгиваю.

День 37-й

СЭМ

Сегодня у Мэдди день рождения. И я испек ей на школьной кухне пирог. Моя учительница французского мадам Люпьон дала мне рецепт яблочного тарта Татен и принесла из дома специальную форму для выпекания. Все оказалось проще, чем я думал. Сначала я растопил в сковороде подсоленное морской солью сливочное масло, добавил сахара, и по мере того как сковорода разогревалась, получилась жидкая карамель. В нее я опустил заранее порезанные дольками, как следует охлажденные яблоки – это очень важно, très important, подчеркнула мадам Люпьон, неплохо даже яблоки немного заморозить – и разогрел их в сковороде. Сверху выложил песочное тесто и поставил в духовку на двадцать минут. Потом дал остыть и перевернул «наизнанку».