Я хочу при этом присутствовать. Хочу видеть, как она станет той Мэдди, которой может быть. Я хочу видеть любую женщину, которой она станет. Пока мне не придется уйти.

Рядом с ней я буду тем мужчиной, каким могу стать.

Без нее я не я.

– Друг мой, теперь и ты пополнил ряды несметного множества мужчин, живших до нас, которые могли противопоставить любви лишь собственную жизнь. Мои поздравления, – слышу я меткое замечание Скотта.

Мы с Эдди выносим из дома семь коробок, больше не помещается в машину. Линда пожимает Эдди руку, обнимает меня.

– Они были одним целым, Сэмюэль. Они были разными, но своей неодинаковостью подходили друг другу. Есть такие люди, семейные. Есть и другие…

Она обрывает свою мысль.

Дом Мэдди смотрит нам вслед.

Потом мы проводим всего пятнадцать минут в Нью-колледже. В галерее вокруг внутреннего дворика прохладно. Огромный дуб отливает серебром в вечернем свете. Я представляю, как Мэдди тихо говорила с ним или сидела под кроной этого дерева и думала о чем-то.

Я тоже сажусь.

– Мэдди, – спрашиваю я. – Что ты ищешь?

Я закрываю глаза, прикасаюсь ладонью к стволу.

Ищет ли Мэдди чего-то? Да.

Выход?

В каком направлении?

Из одного одиночества в другое, которое, как ей кажется, будет окружать ее в жизни? Или она хочет убежать прочь, к своей семье? Быть с ними в том месте, на существование которого все мы надеемся, но не знаем, существует ли оно на самом деле?

Я подбираю несколько опавших больших дубовых листьев. Я принесу их Мэдди. Может быть, этому дереву удастся заманить ее обратно?

Мы идем в паб «Орел и дитя», который разместился в белом доме на улице Святого Эгидия, тут все как в пещере и удивительно маленькая барная стойка. Майфони Кук тоже уже подошла и заказывает для нас чай.

Я рассказываю о Мэдди. О несчастном случае. О коме. И о том, что гораздо проще вернуть человека, когда его окружают вещи, которые он любит. Библиотекарша делает большой глоток чая и подзывает официанта.

– Оливер, принеси, пожалуйста, джин, – заказывает она. – И пожалуй, лучше двойной.

Она сжимает руки. Потом начинает рассказывать:

– Еще маленькой девочкой Мэдлин ходила в библиотеку. Ей нравились истории, особенно про девочек, которые спасали себя сами. Например, «Голодные игры»^[39] или «Пеппи Длинныйчулок»^[40]. Никаких историй о принцессах.

Миссис Кук сообщает, что Мэдлин больше нравятся кошки, чем собаки, синий цвет – больше, чем зеленый, что родители ее очень любят – любили, исправляется она и плачет, но почти без слез, только вытирает глаза носовым платком и залпом проглатывает свой двойной джин.

Еще миссис Кук рассказывает, что Мэдди любит французский яблочный пирог – тарт Татен.

– Однажды она прочитала о нем в какой-то французской поваренной книге. Он готовится «наизнанку», с корицей и карамелью, карамелью с морским соленым бретонским маслом.

Она так и сказала: «наизнанку» и «морским соленым», и в этот самый момент я понял, что не хочу остаться без Мэдди. Больше никогда. На всю жизнь.

– Можно мне приехать к ней в Лондон? – спрашивает миссис Кук. Я киваю и смотрю на Эдди. Без нее все это просто не состоялось бы.

– Да, – отвечаю я. – Приезжайте. Приезжайте скорее. Мэдди очень одиноко.

– Нет, дорогой мой! – говорит Майфони. – У нее же есть ты.

И в этот момент я не знаю, куда деть глаза – от счастья и боли.

Но у меня есть еще один вопрос.

– Скажите, а что Мэдди нравилось больше всего? Может, что-то она хотела получить?

Майфони Кук задумывается. И наконец отвечает:

– Пижамную вечеринку.

День 35-й

ГЕНРИ

Когда-то я был в начале жизни.

Когда-то я был бессмертным. Теперь я мертв или почти мертв.

Все верно, это правда: я почти мертв.

Я лежу на спине под фонарем, а мое же сердце выталкивает из меня кровь большими толчками.

Левой рукой я ощупываю асфальт подо мной, а потом прошу молодого человека, который недоверчиво смотрит на меня, снять с меня часы и держать их перед моим лицом. Я хочу точно знать, когда пробьет последний час. Я хочу знать, когда умру, в конце этого серого дня.

Без Эдди жизнь потеряла все краски, ритм. У меня такое чувство, будто последний светлый октябрьский день превратился в один долгий серый день.

Я провел этот долгий мрачный день в поисках правды. Мир тогда казался мне слишком изменчивым, он словно мерцал, и за этим мерцанием скрывалось нечто иное.

Возможно, все дело в алкоголе.

Если я задерживался в Лондоне в ожидании спасительного нового заказа, то мне казалось, будто я подыхаю в клетке большого города. Я много пил, и, когда встречался в эти угарные ночи с женщинами, которые давали мне понять – то напористо, то тактично, – что я могу провести у них ночь, расслабиться, я не шел с ними.

Что, если бы пришлось целовать их? Обнимать? Раздевать? Смотреть на них, как они того хотели?

Смотреть на них мне, человеку, который не смог удержать то, что любит?

Я шатался по городу, как обычно, как обычно, пил, чтобы заглушить боль, но оставался недостаточно пьяным, чтобы забыться без сновидений. Там, где часть уличных фонарей уже не горела, он и ждал меня в темноте.

Карл.

– Эй, кореш, знаешь, нужна помощь, – заявил он. – Я Карл, а ты?

– Генри.

– Знаешь, у меня двое детей, но я ширяюсь, и жена говорит, что не хочет этого видеть, и вот я тут. Поможешь мне?

Ясно, что искал он не утешения и не психотерапии. Я отдал ему все деньги, которые у меня были.

– А мобильник, кореш?

Я отдал ему мобильник.

– Черт, он древний. – Он выбросил мою «Моторолу» в кусты.

Он и правда смахивал на загнанного отца семейства, но и в свете ночи гримасы выдавали в нем наркомана.

– Я нюхаю, глотаю, закидываюсь всем, чем могу. Скажи-ка, который час? – спросил он с нетерпением.

Я взглянул на часы.

– Почти три.

– Часы гони!

– Мы могли бы пройти до банкомата.

– Забудь. Слишком много народа. – Он почесался, глаза у него были красными. – Давай часы, быстро!

– Сейчас есть препараты, которые помогают завязать и…

– Заткнись и гони часы!

– Нет. Это часы моего отца.

– И? Сдох он, что ли? Гони чертовы часы, а то на фиг руку отрежу!

Часы я ему не отдал, а кулаком в челюсть заехал. Карл отомстил, пырнув меня ножом между левой подмышкой и грудью.

Нож был холодным, и больно стало, когда Карл вытаскивал его.

Я дополз до ближайшего фонаря, там меня заметила юная парочка из Сассекса и вызвала «скорую помощь». Молодой человек показывает мне циферблат, чтобы я знал час своей смерти.

Последнее, что я вижу, – это часы моего отца, которые остановились на без пяти три.

Потом останавливается мое сердце, вытолкнув из меня всю кровь.

День 36-й

ГЕНРИ

Я ощупываю левой рукой асфальт, а потом прошу молодого человека помочь мне подняться и вызвать «скорую». Он недоверчиво смотрит на меня.

Я, как обычно, шатался по улицам. Я проматывал ночи, как делал это раньше – в остановившееся время до Эдди. Когда в эти пьяные бродяжнические ночи я встречаю женщин, я не мешаю им уйти. А что еще делать, если я вторгаюсь в незнакомую область их бытия и нахожу там не то, что находил в Эдди?

В них нет ее доброты.

Ее величия.

Там, где часть уличных фонарей уже не горела, в ту ночь меня поджидал Карл.

– Эй, кореш, знаешь, нужна помощь, – заявил он. – Я Карл, а ты?

– Генри.

– Знаешь, у меня двое детей, но…

– Не надо ничего мне объяснять. Полагаю, тебе нужны деньги?

– В самую точку, чувак.

Он и правда смахивал на загнанного отца семейства, но гримасы выдавали в нем наркомана.

– Я нюхаю, глотаю, закидываюсь всем, чем могу. Скажи-ка, который час? – спросил он с нетерпением.