Глубоко вздыхаю, стараясь выкинуть из головы его слова. Достаю передник и набрасываю прямо поверх уличной одежды. Мою руки и вдруг задумываюсь, что в последний раз я ела по-настоящему, чтобы получить удовольствие, кажется, лет сто назад. Чтобы действительно хотела есть, а не заталкивала в себя хоть что-то только потому, что надо. Всё в последнее время механически как-то. Но сейчас... сейчас мне хочется.

Я нахожу помидоры, пару яиц, достаю луковицу и начинаю готовить. Разогреваю сковороду, слышу, как масло шипит, когда кладу нарезанные овощи.

Запах жарящихся помидоров наполняет кухню, дразня аппетит.

Бросаю взгляд на часы: поздно, но мне всё равно.

— Хочешь? — обращаюсь к Роману, перекладывая яичницу в тарелку.

Он смотрит на меня так, будто я сделала что-то неподобающее, и хмурит брови.

— Еда в десять вечера? Ты серьезно?

— Ром, это просто яичница.

— С чего это у тебя аппетит проснулся? — в его голосе звучит уже не удивление, а откровенное неодобрение. — Знаешь, мне бы не хотелось, чтобы это вошло у тебя в привычку.

— И что это значит? — я не поворачиваюсь, но мои руки сжимают вилку сильнее, чем нужно.

— Да то и значит, — его голос становится жестче. — У моего зама, Артюхова, жена — жирная свинья. Жрет целыми днями. Он с ней ни на одно официальное мероприятие прийти не может. Думаешь, мне хотелось бы увидеть тебя такой?

Я застываю, не знаю, как ответить. Слова застревают в горле, горечь накатывает волной.

— Боже, Рома, это просто яичница! — резко разворачиваюсь, сжимая вилку в руке до белых костяшек. — Я устала и проголодалась. Что здесь, блин, такого?!

В этот момент открывается дверь, и в дом заходит Костя. Он буднично здоровается, бросает сумку и, увидев еду, усаживается за стол.

— Мам, дай и мне тарелку, — говорит сын. — Я голодный как волк.

Роман, раздражённый, швыряет газету на стол и уходит, а я, выдохнув перекладываю половину яичницы в чистую тарелку и ставлю перед Костей. Тот принимается за еду, что-то листая в смартфоне.

— Что у вас тут произошло? — спрашивает как будто для галочки. Мне кажется, если я не отвечу, он и не заметит.

Но я отвечаю. Мне хочется хоть какой-то поддержки от сына. Слово приятное услышать.

— Твой отец переживает, что если я буду есть на ночь, то стану жирной свиньей. Можно подумать, я каждый вечер наедаюсь до отвала.

Сажусь за стол и наконец принимаюсь за еду. Аппетит уже, конечно, испорчен, но я теперь как минимум на зло Роману поем.

— Знаешь, он прав, — говорит он вдруг, не поднимая голову.

— О чем ты? — замираю с вилкой и вскидываю на сына глаза.

— О том, что так оно и начинается — сначала раз, потом два. А потом ты не должна удивляться, если у него появится любовница.

Эти слова ударяют, как пощечина. Я смотрю на сына, пытаясь понять, действительно ли он это сказал.

— Костя.... — шепчу я, не в силах сформулировать хоть что-то внятное.

Он пожимает плечами, как будто это пустяк, а его слова — просто констатация факта.

— Мам, ты же знаешь, какой он. Он такой был всегда. Просто не надо его провоцировать.

Эти слова ранят глубже, чем я ожидала. Сын. Мой любимый мальчик. Он говорит это так легко, как будто это нормально, как будто это — моя вина.

Я отворачиваюсь, чтобы он не видел слез, которые предательски выступают на глаза. О еде уже и не думаю.

— Костя, — говорю я тихо, но голос мой звучит как чужой, — ты даже не представляешь, как больно мне это слышать.

Он молчит, снова пожимает плечами и продолжает есть, как вроде бы ничего не произошло.

А я смотрю в окно и думаю, как внутри всё закипает.

От злости закипает на саму себя.

Как я могла считать свою семью счастливой?

Идиотка.

Уже почти восемь вечера, но Романа до сих пор нет с работы. Час назад он прислал сообщение, что они с мужчинами с работы решили поехать в сауну. Тяжелая была неделя, и в пятницу захотелось отдохнуть и расслабиться им.

И я, признаться, даже не знаю, что я сейчас чувствую.