Если вернуться в события на гряде Вими в конце 1916 года, то там, таким образом, почти определённо было относительно мало открытого антисемитизма, который заходил бы дальше традиционного, но умеренного антисемитизма католического региона Европы. Опыт войны в 1916 году не превратился ни в широко распространённый антисемитизм, ни в растущую ненависть к британцам или в ожесточение. После более чем двух лет сражений и драматического упадка боевого духа большинство людей в полку Листа не изменили существенно свои взгляды на жизнь. Война также не подняла вопросы о легитимности предвоенного общества и о политическом урегулировании реформирования в Баварии. Это не означает, что опыт войны всех фронтовиков был одинаков. Равным образом нет сомнения в том, что у некоторых солдат могли таиться глубокие антисемитские, антибританские и антизападные чувства, что они могли обожать насилие, или что у них могли возникнуть радикальные революционные мысли. Однако настроения такого рода были, по меньшей мере, скрытыми под поверхностью преобладающей культуры в полку, которая не была склонна к страстной и длительной ненависти к евреям или даже к британцам, чтобы действовать в ожесточённой манере. В любом случае, они не смогли вызвать коллективные действия среди большинства солдат 16‑го полка, согласующиеся с ожесточением военного времени или с сильными формами антисемитизма или англофобии.
Если бы Гитлеру было разрешено вернуться на фронт и попасть на гряду Вими как раз перед Рождеством 1916 года, то тем самым он избежал бы политический мнений, какие он так страстно желал избежать в Мюнхене, только вернувшись к болтовне в полковом штабе, а не в окопы на склонах гряды Вими. Даже это могло не произвести эффекта, поскольку растущее недовольство войной Алоиза Шнельдорфера указывало на то, что даже среди вспомогательного персонала полкового штаба настроение начало меняться.
Когда 1916 год перешёл в 1917, ситуация для людей полка Листа на гряде Вими не улучшилась. Отнюдь нет; к январю британские войска, стоявшие там, стали стрелять по позициям 6‑й дивизии разрушительными минами. Даже стены блиндажей в несколько метров толщиной не обеспечивали защиты от них. Более того, в двух случаях мины скатились по ступеням блиндажей, вызывая опустошение среди солдат внутри. Тяжёлый артиллерийский огонь стал сильнее, когда январь перешёл в февраль. Частота канадских патрулей увеличилась, как и активность и бдительность канадских снайперов. Постоянный шум, вызванный рытьём и подрывом туннелей канадскими сапёрами, привёл, как это было сформулировано в докладе 12‑го полка в феврале 1917 года, "к большому беспокойству среди людей в окопах" полка Листа и 17‑го полка. В соответствии с оценкой, сделанной 3‑м батальоном 16‑го полка весной 1917 года, полк был даже тогда всё еще под влиянием ужасов битвы на Сомме: "Огромное напряжение сражения на Сомме непрерывно в течение месяцев нанесло огромный урон войскам, как душевный, так и физический".
В то время, как большинство людей полка Листа не выказывало признаков радикализации (по крайней мере праворадикального сорта), политическое и военное руководство Германского Рейха проявило их. С того времени, как Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф, прославленные герои побед на Восточном фронте, летом 1916 года были назначены управлять военными действиями Германии, они старались сконцентрировать все военные и гражданские силы под своим началом и направить их в тоталитарной манере для победы в войне. Они осознали, что возникновение тотальной войны коренным образом изменило правила игры.
Предшественник Гинденбурга Эрих фон Фалькенхайн полагал, что тотальную войну невозможно выиграть, и что в конечном счёте война может быть закончена только за столом переговоров. В отличие от него Гинденбург и Людендорф выработали умозаключение, что если Германия бескомпромиссно приложит все свои ресурсы к военным усилиям и будет вести войну более беспощадным образом, чем это было до сего времени, то уничтожение военных возможностей противника будет всё ещё возможным. Ведомые в немалой степени безысходностью, Гинденбург и Людендорф полагали, что Германия может ещё выиграть войну только посредством тоталитарных средств, включая резкое изменение политики на оккупированных территориях Франции и Бельгии. Германия управляла теперь там, как в завоёванных странах.
Когда во второй половине 1916 года Гинденбург и Людендорф решили, что они сократят Западный Фронт и тем самым высвободят войска, они педантично и хладнокровно выработали план "политики выжженной земли". План операции "Альберих", получившей название по имени злобного карлика из саги о Нибелунгах, состоял в превращении районов, из которых должны были отступить немцы, в пустыню, которая минимизирует способность англо-французских войск атаковать новую укороченную линию фронта.
Политика, выполнявшаяся на покидаемых территориях во время операции "Альберих", резко контрастировала с обращением с французским населением за линией фронта в таких местах, как Фурнэ или Комине. Дома и церкви разрушались, мосты были взорваны и сады вырублены при подготовке к сокращению фронта. До 150 000 гражданских лиц должны были покинуть свои дома и были вывезены, в то время как города, такие как Бапауме, были почти стёрты с лица земли. Чтобы построить Бапауме, потребовались сотни лет. Город пережил приступы во время Столетней войны, французское нашествие 1641 года, войны Наполеона, равно как и франко-прусскую войну. Теперь же немцы разрушили город за сорок пять минут посредством серии взрывов и 400 пожаров. Это была тотальная война.
При нахождении на гряде Вими полк Листа располагался как раз к северу от оставляемого региона. Тем не менее, 6‑й дивизии было приказано принять участие в осуществлении операции "Альберих". Прежде политика 6‑й дивизии состояла в том, чтобы, стараясь изо всех сил, убеждать солдат полка Листа и родственных частей избегать разрушения церквей и других символов культуры. Теперь же политика резко изменилась, и дивизии было приказано выработать план систематического уничтожения всех зданий стратегического значения в своём тылу: "В случае отступления ко второй или даже иной тыловой линии обороны будет необходимо разрушить все архитектурные структуры культурно-исторического значения, которые могут быть использованы противником для военных целей или для транспортировки и снабжения".
Среди кандидатов на разрушение были "копры шахт, дымовые трубы, водонапорные башни и колокольни церквей … блиндажи, укреплённые железобетоном, стратегически важные улицы и электростанции". Когда 9 февраля началось выполнение операции "Альберих", то возможно, что находившиеся в это время в резерве роты полка Листа должны были выполнить часть работы по разрушению в регионе к югу и юго-востоку от гряды Вими.
Сооружение новой системы окопов для укороченной линии фронта и выполнение операции "Альберих" рассматривались не иначе, как "внедрение войны на уничтожение или, во всяком случае, одного из её центральных аспектов: метода "выжженной земли". По общему мнению, это тогда армия Германии начала мутировать в нацистский вермахт, и это тогда у Германии развился "тоталитарный синдром", и она встала на свою "тропу по пути к войне на уничтожение". Это предположение явно преувеличивает ситуацию. Политика выжженной земли едва ли была изобретением Первой мировой войны, и это не было исключительно германским явлением во время этой войны. Жители Карфагена во время его осады, отступавшая русская армия во время наполеоновских войн, или сжигавшие фермы и уничтожавшие инфраструктуру местные жители во время англо-бурской войны определённо были бы удивлены предположением, что политика выжженной земли ещё должна будет изобретена. Более того, во время Первой мировой войны русские уже применили политику выжженной земли при отступлении в 1915 году. Далее, предположение, что Германия приобрела "тоталитарный синдром" зимой 1916-1917 гг., по сути, выбрасывает период с 1918 по 1933 год, когда высокопоставленные государственные деятели совершенно определённо не использовали тоталитарную политику.
