В 1947 году Макс Аман описал Гитлера во время Первой мировой войны: "Он был послушен, усерден и скромен… Он был всегда предан, всегда лоялен… Он всегда был готов для службы". Аман вспоминал, что когда во время войны он вошёл в комнату полковых посыльных посреди ночи и крикнул: "Депеша", - никто не пошевелился, только Гитлер подскочил для действия. Когда я сказал: "Всегда ты", - он ответил: "Пусть остальные спят, для меня это не проблема"…. Он всегда был хорошим и активным солдатом, который также никогда ничем не похвалялся".
Рядовой Гитлер в течение войны получал благодарности за своё поведение в отношении своих начальников. Полковой штаб в отсутствие друзей и семейных уз стал для Гитлера его заместительной семьёй.
Образ Гитлера, который мы получаем от его товарищей – это одиночка, сидящий в углу, постоянно рисующий и читающий (путеводители по искусству Берлина или Брюсселя и прежде всего газеты, а не Шопенгауэра и Ницше, как позже станут заявлять Гитлер и один из его товарищей), время от времени общаясь с людьми вокруг него. По словам Амана все в полковом штабе говорили о Гитлере как о "живописце" или "художнике". Даже любимое времяпрепровождение солдат Первой мировой войны, написание писем, было тем занятием, которым Гитлер мало увлекался. За исключением семьи своего хозяина квартиры в Мюнхене и ещё одного знакомого, с которым он даже не был в близких отношениях, ему некому было писать. Как станет рассказывать Макс Аман в 1947 году своим следователям из США: "Он был самым несчастным солдатом. У него не было никого, кто послал бы ему посылку".
По мере развития хода войны Гитлер даже перестанет писать своим знакомым. Его развивавшееся, но всё ещё сбивчивое и менявшееся мировоззрение получало информацию как из своего чтения, так и из взглядов его непосредственных товарищей среди вспомогательного персонала полкового штаба. Его поведение и личность были такими, что мало удивительного в том, что его никогда не повышали во время войны выше звания ефрейтора, даже если его добросовестность и приверженность принесут ему самую высокую военную награду Германии, доступную людям его ранга – два Железных Креста.
Довольно неправдоподобно и абсурдно Макс Аман будет рассказывать следователям из США после своего пленения в 1945 году, что Гитлер "не был повышен потому, что не было вакансии". Равным образом абсурдно Бруно Хорн, который на какое-то время был офицером, командовавшим посыльными в полковом штабе, будет заявлять при даче свидетельских показаний в процессе о клевете, который в 1932 году возбудил Гитлер против газеты, ставившей под сомнение его военную карьеру: "Если бы Гитлера повысили до сержанта, то он не смог бы оставаться посыльным и полк потерял бы своего лучшего посыльного". Очевидный недостаток в рассуждениях Хорна в том, что если бы Гитлера считали настолько талантливым, как утверждал Хорн, то командир полка явно предпочёл бы использовать его таланты для более важной и вышестоящей должности, чем должность посыльного.
Также высказывалось мнение, что Гитлер не хотел, чтобы его рассматривали для продвижения, из страха, что он должен будет покинуть свой полк. Однако это почти определённо не было причиной, поскольку повышение не обязательно влекло за собой перевод в другую часть, как ясно видно из случаев Александра Морица и Адольфа Майера, среди множества других, которые были повышены и всё же остались в 16‑м полку.
В прямом противоречии со своими собственными показаниями в 1945 году даже Аман подтвердил допрашивавшим его в 1947, что Гитлер мог быть повышен в 16‑м полку, что также подтверждается мемуарами Видемана:
Однажды я предложил его в качестве кандидата на звание сержанта. Наш сержант, командовавший посыльными, был ранен и я сказал: мы возьмём следующего. Ефрейтор Гитлер, его давно пора было повысить. Вот почему я предложил его Видеману … Его привели ко мне, и я сказал: "Поздравляю, Вы с этого момента сержант". Он посмотрел на меня совершенно в шоке и произнёс: "Я хотел бы попросить Вас не повышать меня. У меня больше авторитета без лычек, чем с ними".
Другое предположение было то, что классовая структура германского общества делала продвижение по службе невозможным, и это объяснило бы, почему Гитлер не стал офицером, но не разрешает вопроса, почему он, по крайней мере, не стал сержантом, поскольку было изрядное число сержантов из социальной среды, схожей со средой Гитлера. Между тем, Александр Мориц Фрей заявлял, как мы видели, что наиболее вероятной причиной, почему Гитлер не был повышен по службе, было то, что, как и Фрей, Гитлер не хотел терять относительную безопасность жизни при полковом штабе.
В действительности не существует никаких записей о том, что Гитлер когда-либо пытался получить повышение. Недостаток социальных навыков у него и эксцентричность также могут объяснить, почему он никогда не поднялся до сержанта. Вильгельм Диесс, который какое-то время был командиром Гитлера во время войны, говорил своим студентам на факультете права в Мюнхенском университете после Второй мировой войны, что причина, почему Гитлера никогда не повысили, в том, что он был слишком вздорным и самонадеянным, всегда полагавшим, что он прав. Кроме того, реальность, сколь ни иронична, была такова, что ефрейтор Гитлер не проявил каких-либо лидерских качеств во время войны. Ещё один из начальников Гитлера, во всяком случае, не смог обнаружить у него ни каких-либо "лидерских качеств", ни какого-то таланта для руководства другими солдатами. Более того, "осанка Гитлера была располагающей к лени, - по словам Фрица Видермана, - и его ответ, когда бы кто-то ни спросил его что-либо, был чем угодно, но не кратким по-военному. Его голова обычно была наклонена налево".
В то время, как не слишком трудно понять, каково было положение Гитлера в полковом штабе к 1916 году, и как развились политические умонастроения людей полка Листа в целом, гораздо труднее определить место Гитлера на политическом небосклоне в 1916 году вследствие отсутствия документов того времени.
В "Майн Кампф" Гитлер утверждает, что во время войны он оставался в стороне от политики: "Я был тогда солдатом и не хотел вмешиваться в политику, тем более, что время было неподходящим…. Я презирал тех политических типов и если бы было по-моему, то сформировал бы из них трудовой батальон и дал бы им возможность лепетать между собой сколько душе угодно, не оскорбляя и не сводя с ума приличных людей". Однако Гитлер утверждает, что его военный опыт постепенно медленно политизировал его: "В те дни я не обращал внимания на политику: но я не мог не формировать мнение относительно определённых проявлений, которые влияли не только на всю нацию, но также и в особенности на нас, солдат". Гитлер утверждает, что он теперь уже тихо сформировал все идеи, которые он выразит в Mein Kampf. Он также утверждает, что беседовал со своими братьями по оружию в полковом штабе о необходимости основать новую националистическую бесклассовую партию: "Я часто обсуждал это желание со своими близкими товарищами. И это тогда я впервые задумался о занятии позже политической работой. Как я часто уверял моих друзей, именно это побудило меня стать активным на публичных трибунах после войны, вдобавок к моей профессиональной работе. И я уверен, что это решение пришло после многих основательных размышлений". Игнац Вестенкирхнер и Эрнст Шмидт позже также станут заявлять, что Гитлер говорил о том, чтобы стать художником или политиком, хотя следует указать, что Вестенкирхнер был ненадёжным свидетелем, как мы увидим. Равным образом Якл Вайсс будет говорить Фрицу Видеману, когда Гитлер пришёл к власти: "Ну, он время от времени давал нам лекции по политике. Мы думали, что, быть может, он однажды сможет стать депутатом баварского парламента, но что рейхсканцлером – никогда!" Тем не менее, в отличие от Гитлера, даже Вестенкирхнер, Шмидт и Вайсс не утверждают, что у Гитлера было ясно сформулированное политическое мировоззрение. В соответствии с Максом Аманом, политическая активность Гитлера ограничивалась критикой монархии Габсбургов: "Он всегда разглагольствовал перед другими о состоянии Австрии, что она разлагается, и ей повезло, что война началась, пока император был жив, и т.д." Поскольку, за исключением сфабрикованных мемуаров Менда, ни товарищи Гитлера, ни его начальники не вспоминают о разговорах того рода, что имели место по заявлению Гитлера, мы весьма определённо можем быть уверены, что их не было.
