Сырыми и тёмными ночами солдаты полка Листа начали видеть врага повсюду. Однажды ночью в их сторону стали медленно двигаться тёмные силуэты. Люди в полку почувствовали неминуемую атаку противника. Вскоре они открыли плотный огонь по теням. Однако, что достаточно странно, ни единого выстрела не было в ответ. Вскоре они нашли причину. Когда на следующее утро взошло солнце, то поле перед их линией фронта было усеяно мёртвыми телами – мёртвыми телами скота, который ночью сбился с пути. Это была не та война, которую они ожидали.
Не только у пожилых людей из тех, кто был призван в полк Листа, моральное состояние было скверным. В противоположность образу, созданному послевоенными мифическими публикациями о Гитлере и о полке Листа, и в противоположность тому, как, вероятно, видели войну офицеры военной полиции, такие, как Георг Арнет, грубый, печальный и жестокий опыт 1‑го Ипра и последовавшие за ним события убили какие бы то ни было романтические идеи, что, возможно, были у некоторых из людей относительно войны. Как заметил командир соседнего с RIR 16 полка, войска были плохо обучены для тех условий, в которых они теперь находились. Командир также полагал, что его собственные люди были хуже в сравнении с их британскими противниками в своих способностях использовать в боевых условиях местность вокруг них. Офицеры 12‑й запасной бригады пришли к выводу в конце ноября, что всё чаще солдаты RIR 16 и RIR 17 пытались избегнуть фронта любыми способами, отмечая:
Напряжение, которому подверглись люди в последние несколько дней, произвело весьма высокое число случаев выбытия вследствие болезней. Однако многие солдаты также пытались убыть из подразделения под надуманными предлогами. Так что по бригаде был издан приказ о том, что солдаты могут покинуть часть лишь в том случае, если у них имеется пропуск, выданный офицером.
Примерно в то же время отец Норберт отметил следующее: "Как результат ужасных дней, проведённых на войне – усугублённых неблагоприятными погодными условиями…, наши войска очень пали духом". Многие солдаты, писал Норберт, были огорчены тем, что офицеры постоянно обращались к ним "резкими военными голосами", даже когда разговаривали с ранеными солдатами. В начале декабря отец Норберт понял, что драматическое падение духа более не было ограничено возрастными, женатыми мужчинами; напротив, он отметил: "Даже молодые добровольцы не могли справиться с напряжением, которое принесла зимняя кампания. Особенно эти молодые люди … производят жалкое впечатление. Все жаждут мира, нашего прекрасного рождественского подарка".
Падение боевого духа среди баварских войск было настолько существенным, что офицер другой баварской дивизии, также расположенной в Коминес, полагал, что единственным способом принудить их сражаться было настолько повысить цену неповиновения, что солдаты предпочтут пойти в бой, чем столкнуться с последствиями. В частном письме он писал в декабре:
Уже два дня британцы неистово атакуют. Они храбрые солдаты, гораздо лучше французов, лучше, я боюсь сказать, чем наши старики из ландвера, которыми мы вынуждены затыкать дыры… Ужасающее воздействие огня современной артиллерии и пехоты должно бороться с ещё более угрожающим принуждением повиноваться воле командования, так что трусливые люди более боятся того, что ожидает их за линией фронта, чем огня на передовой… Долгое время, проведённое в окопах и укрытиях, ухудшило боевой дух людей. Они заботятся только о том, чтобы оставаться в укрытии, и забывают о том, что есть моменты, когда такие мысли должны быть оставлены.
Даже такие люди, как Вайсгербер, чья карьера быстро продвигалась в полку Листа, и кто был настроен гораздо более позитивно в отношении войны, чем многие в войсках, страстно желали мира. Даже хотя ранее в том месяце Вайсгербер написал, что "принять участие в яростной атаке и выжить создаёт чувство возбуждения, которое я надеюсь никогда не потерять", и что он радовался, когда "прямое попадание в окопы [врага] разбрасывало людей от силы взрыва", он написал в день Рождества: "Мы бы с радостью встретили мир! Мир! Когда же этот день придёт?" Падение духа, очевидное в полку Листа зимой 1914-1915 гг., не ограничивалось воинским подразделением Гитлера, но было видно повсюду в германских и британских войсках. Исходя из широкого распространения нанесённых самим себе ран, зима 1914-1915 гг. была для британской армии настоящим периодом кризиса, нежели чем 1916 или 1918 годы.
Отдельные люди в полку Листа реагировали на первые два месяца войны очень различно. Опыт Гитлера очень отличался от опыта Вайсгербера, и оба они были весьма непохожи на то, что переживали многие обычные солдаты на передовой. Тем не менее, наиболее частым ответом на войну среди людей RIR 16 было обращение к религии. Как вскоре обнаружил Оскар Даумиллер, единственными людьми в 6-й дивизии, кто активно отвергал религию, были несколько армейских врачей, которые думали о "христианской религии лишь как об устаревшем мусоре". В одном случае молодой армейский доктор сказал одному из протестантских священников, который работал под началом Даумиллера и который "готовил умирающего солдата к его смерти, чтобы тот занялся чем-либо другим, поскольку умирающий всё равно помрёт". Однако за исключением этих случаев возрождение религиозности было почти всеобщим в полку Листа. Как писал домой солдат из полка Гитлера после пережитого сражения: "Довольно много людей говорили мне после битвы, что они вспомнили свои давно забытые молитвы к Богу". Это было так же, как католическое население в сельской южной Баварии – для которого религия всё равно оставалась в центре их повседневной жизни – реагировало на войну в первую половину Первой мировой. Как и во Франции, возрождение религиозности часто было соединено с немецким национальным вопросом в войне. Однако, как мы увидим, этот национализм тяготел к оборонительности в своём характере. Другими словами, возросший интерес к религии в полку не превращался в гипернационализм.
Религиозные службы, проводимые для 6‑й запасной дивизии, были переполнены, в то время как многие солдаты посещали службу впервые за много лет. Отец Норберт отметил, записывая свои впечатления от службы для солдат 6‑й дивизии: "Тихие всхлипывания и плач прерывали священную тишину во время проповеди, и у многих молитва Аве Мария застревала в горле во время святой мессы".
Нет сомнения, что отношения между баварскими оккупантами и французским и бельгийским местным населением были чрезвычайно изменчивыми и непростыми, как очевидно из принудительного труда местного населения и реквизиции не только вина, как мы уже видели, но также, среди прочего, всех повозок, лошадей, огнестрельного оружия, древесины и продукции ферм. Тем не менее, солдаты частей 6‑й дивизии и местное бельгийское население иногда даже вместе посещали религиозные службы. В одном случае "после мессы присутствовавшие бельгийские граждане неоднократно выражали своё одобрение набожностью баварцев". В другом случае солдаты из 6‑й дивизии присутствовали на похоронах местного жителя.
Подобным образом солдат из полка Листа писал домой в ноябре 1914 года, что французы, у которых он квартировал в Лилле, были "очень [приятными людьми], которые были кем угодно, но не пылкими шовинистами". Французский доктор, работавший в офтальмологическом отделении госпиталя в Лилле, который был поставлен в подчинение немецким военным властям, отметил до прибытия полка Листа в Лилль: "В госпитале начали работать два немецких солдата. Хорошие парни, которые были обрадованы возможностью наконец получить передышку; они неутомимо излучают вежливость, и на их лицах улыбки. Мы никоим образом не можем пожаловаться на поведение немецких военных врачей".
На самом деле, немецкие военные власти старались минимизировать трения с французским и бельгийским населением. Например, после того, как немецкий кавалерийский офицер попытался незаконно реквизировать большое количество джема и шоколада в Комине, а также наложить штраф на муниципалитет, французские местные представители были уверены, что сообщение об офицере германским оккупационным властям поможет в их случае, и это на самом деле помогло. Жалоба французов привела к громкой перебранке между немецким официальным лицом из 6‑й дивизии и кавалерийским офицером, которую последний проиграл. Как результат этого, незаконный акт реквизиции был отменён. Более того, в декабре 1914 года немецкий комендант Комине, ротмистр фон Фабер, почувствовал себя обязанным написать письмо французскому мэру Комине, в котором сказал, что он был поражён отсутствием интереса, которое проявил французский мэр в обеспечении продовольственной помощи бедным людям Комине. Фон Фабер убеждал мэра действовать совместно, так как он не хотел, чтобы местное население страдало во время его службы. Какими бы ни были истинные намерения Фабера, он решил, что предпочтительнее иметь дело с затруднительным положением населения во время оккупации, чем игнорировать его.
