В те далекие времена в Гарлеме был в большом почете зал «Аполло» – один из центров американского джаза. Еженедельно здесь устраивались конкурсы музыкантов-любителей, и Элла стала победительницей в одном из них. Ее заметил «звезда» Гарлема ударник Чик Уэбб, горбатый, тщедушный, внешне совершенно непривлекательный человек. С ним она выступала два года, выйдя на большую певческую орбиту. Ей улыбнулся успех – отныне постоянный ее спутник в жизни. Она не знала творческих невзгод. Менялись музыкальные и исполнительские школы, пересматривались эстетические критерии и каноны, происходили целые перевороты в негритянском искусстве (вспомним Билли Холидей или Бесси Смит), а она словно игнорировала их, продолжая петь, как пела, заставляя наслаждаться широкую публику. Время не лишило ее ни безупречной музыкальности, ни природного дара импровизации, ни многих других качеств, которым могли бы позавидовать даже выдающиеся певцы и музыканты.

…Монреаль запомнился хоккейными страстями, кипевшими всюду, где играли ведущие клубы национальной хоккейной лиги. Концерты мои весной 1983 года совпали с финальным турниром на Кубок Стэнли, и прогнозов, споров и просто разговоров на хоккейную тему было предостаточно. Накануне отлета в Канаду знакомый московский журналист попросил меня передать кумиру канадских болельщиков Уэйну Гретцки, объявленному по итогам 1982 года «канадцем номер один», хоккейную клюшку, своего рода сувенир, в натуральную величину, выполненный с отменным художественным вкусом. Гретцки не играл в Монреале, его клуб «Эдмонтон Ойлерз» сражался в других городах, и поэтому клюшку я отдала одному из многочисленных поклонников знаменитого форварда, который поклялся передать ее Уэйиу при удобном случае. Не знаю, получил ли ее Гретцки, но когда об этом узнали любители автографов, пришедшие за кулисы, расспросам, казалось, не будет конца. Спрашивали о моем отношении к игре, здоровье А. Тарасова, буднях В. Третьяка, планах сборной и даже о призерах соревнования «Золотая шайба». По всему было видно, что в Канаде живо интересуются состоянием и развитием советского хоккея. Раненое самолюбие канадцев после сокрушительных поражений в борьбе за Кубок Канады в Монреале осенью 1981 года и других проигранных ранее матчей давало о себе знать. А надежда на то, что в ближайшем времени Страна кленового листа снова станет законодателем мод в мировом хоккее, была весьма сомнительной.

Страховой агент одной из монреальских компаний по изготовлению спортивного инвентаря спросил:

– Вы привезли клюшку Гретцки. Значит, вам нравится игра этого парня?

– Во-первых, клюшку Гретцки прислал друг Третьяка, журналист. Во-вторых, я не видела его в игре и знаю о нем лишь из прессы и рассказов очевидцев.

– Как, по-вашему, он отвечает идеалу тренеров вашей национальной команды?

– Я не специалист в хоккее. Знаю только, что у нас ценится игрок сильный, ловкий и разносторонний, умеющий быстро бегать, обладающий прекрасным «взрывным» стартом, высокой маневренностью, не боящийся любых единоборств. В волевом плане он должен быть непреклонен, смел, решителен, стоек и, как хороший актер, неповторим в своих действиях, в игровых решениях, в творческой манере. Если все это есть в вашем форварде, то он мог бы играть за нашу национальную команду.

– За кого вы «болеете» в вашей стране?

– За столичное «Динамо», где играют такие «звезды», как Мальцев, Васильев, Первухин.

– А Харламов?

– Харламов был и остается в памяти всех «суперзвездой» мирового хоккея. Таких природа создает нечасто.

– Что вы испытали, когда узнали о его гибели?

– Чувство потери, можно сказать, личной потери. У нас в стране все любили этого спортсмена.

– Долго ли он останется в вашей памяти?

– Долго. Такие люди скоро не забываются.

– Как вы думаете, ваша команда всегда будет побеждать на чемпионатах мира?

– Такого не может быть, потому что это противоречит диалектике. К тому же, поражения учат. У нас они не рассматриваются как трагедии. И резервы в нашем хоккее есть немалые.

– Говорят, что ваши тренеры сборной не любят, когда их противники избирают в игре тактику от обороны?

– Возможно. Но об этом лучше спросить их самих.

– Вам бы хотелось побывать на финальных матчах на Кубок Стэнли?

– Нет, большого желания не испытываю, но при наличии свободного времени на игру Гретцки можно было бы посмотреть, если она действительно этого стоит.

Переводчица едва успевала переводить мои слова, собеседники и не думали расходиться. Все они обожали хоккей и советовали мне при случае не оставить без внимания матчи профессионалов. В гастрольной суматохе, перелетая из города в город, я тем не менее смогла убедиться в этой приверженности к хоккею. Какие бы катаклизмы ни сотрясали страну или даже планету, хоккейные баталии, несмотря ни на что, всегда являются здесь событием № 1. Перед самым отлетом домой у меня нашелся час для передышки, и я включила телевизор. С экрана па меня смотрел ничем внешне не примечательный, совсем юный, немного застенчивый парнишка. «Уэйн Гретцки», – произнес вошедший в этот момент в комнату секретарь посольства, кивнув головой в сторону телевизора. Так вот он какой, очередной идол, которому поклоняются сотни тысяч болельщиков. «Таких у нас столько, – подумала я, – что хоть косой коси… А тут всего один на весь континент».

Пятый континент

Зимой 1967 года с оркестром имени Осипова я побывала в Австралии. Впервые я выезжала за границу так надолго – почти на трехмесячные гастроли, впервые – с таким замечательным коллективом, впервые – в такую далекую страну.

Мельбурн встретил нас огромными щитами с экзотической рекламой: «Только в Австралии вы увидите самые мощные эвкалипты в мире, только здесь сможете любоваться уникальными животными – кенгуру, ехидной, сумчатым медведем коала. В прибрежных океанских водах вас ожидает встреча с акулами».

Но мы-то приехали на «зеленый континент» не как туристы, и думалось совсем о другом. О том, как выйдешь па сцену, как примут, поймут ли, оценят.

И вот премьера.

За несколько минут до начала заглянула в зал – какая там публика? В партере рассаживались мужчины в строгих черных смокингах, многие с тростями в руках, лица надменные, невозмутимые, на них словно написано: ну-с, посмотрим, чем вы нас собираетесь удивить! Женщины в длинных вечерних туалетах, в мехах. Импресарио назначают весьма высокую цену за билеты, поэтому позволить себе пойти на премьеру зарубежных гастролей может далеко не каждый.

Из солистов я выступала первой. Вышла, поклонилась. Почувствовала сразу, как наставили на нас бинокли и лорнеты: изучают, в диковинку, поди, домры да балалайки, владимирские рожки!

Запела сначала задушевную «Ивушку», потом искрометный «Снег-снежок» Григория Пономаренко, в самом конце – «Рязанские мадонны».

В Москве убеждали меня – австралийцам подавай только старинную народную песню, ничего нового они не приемлют. И вот «Рязанские мадонны» на подмостках Мельбурна – рискованный эксперимент!

Оркестр вступил первыми тактами, я вся мобилизовалась, будто изготовилась к поединку с этой «застегнутой на все пуговицы» публикой. Запела и мысленно перенеслась на Родину, на Рязанщину, где живет героиня песни. Хотя зрители не знали нашего языка, я все равно хотела заставить их понять, о чем пою.

Я увидела, как замелькали носовые платки, услышала всхлипывания. Реакция зала передалась мне, и финал песни я спела с большим эмоциональным подъемом.

После концерта меня попросили встретиться с группой зрителей. Это были респектабельные господа с женами и детьми. Они принесли гигантскую корзину алых роз (там не принято вручать цветы на сцене) и представились. Правительственные чиновники, преподаватели университета, бизнесмены. Им хотелось знать, что означает указанное в программе название этой песни – «Рязанские мадонны».

– Наш поэт Анатолий Поперечный, – сказала я, – воспользовался образом мадонны, чтобы запечатлеть подвиг русской женщины в минувшей войне.