Перед его способностями не смогли устоять ни знаменитая австрийская певица Шуман-Хейнк, ни Анна Павлова, ни Артур Рубинштейн… В 1923 году он уговорил также Есенина и Айседору Дункан.
– Можете себе представить, – рассказывал Юрок, – как я волновался в этом кошмарном турне. Дункан много прожила в России и, вернувшись домой, стала с восторгом отзываться о вашей молодой тогда республике. Она защищала революцию, ей нравился советский строй, и о планах партии большевиков Дункан говорила репортерам и журналистам с восхищением. Более того, перед началом вечера танцев в Карнеги-холл она стала рассказывать аудитории о жизни в Советской России, и публика наградила ее аплодисментами. Подобные высказывания стали правилом на каждом концерте. Властям это не понравилось. Начались угрозы, газеты подняли невообразимую шумиху, и в Индианаполисе пришлось отменить очередное выступление. В Чикаго я стал умолять Дункан не говорить ничего публике и в ответ услышал резкие слова: «Если мне не будет предоставлена возможность говорить о том, что я хочу, мы с мужем прерываем поездку по Штатам и возвращаемся в Европу. Почему вы, господин Юрок, против того, чтобы в Америке знали правду о России?» Я, как мог, терпеливо объяснил Дункан, что не обязательно рассказывать о жизни в современной России, петь «Интернационал» и доказывать публике и журналистам, что коммунизм является единственным строем будущего мира. Хотя культура неотделима от политики, в настоящий момент не стоит «травить гусей», обстановка и без того неприятная, власти против подобных выступлений, и надо с этим считаться. Мне пришлось выступать в роли посредника между Дункан и мэрами городов, испугавшихся осложнений и неприятностей от «большевистских речей» танцовщицы.
Сборы от концертов стали стремительно падать, и турне завершилось в Бруклине. Дункан вышла на сцену, аккомпаниатор приготовился играть. Публика стала требовать, чтобы Айседора говорила. Она приложила указательный палец к губам, чуть наклонилась вперед и развела руками, показывая тем самым, что ей запрещено выступать с речами. «Кто запретил?» – послышался голос из зала. «Юрок», – ответила она. Получился скандал. Разве я мог объяснить разбушевавшимся зрителям, кто запретил ораторствовать Дункан?
И все же она меня не послушалась: в Нью-Йорке, решив хлопнуть дверью на прощанье, дала серию концертов, закапчивающихся всякий раз «Интернационалом». Ей пришлось – уже в который раз в этом злополучном турне – иметь дело с полицией, а мне попросту скрываться от наседавших корреспондентов.
– Ну а Есенин? – поинтересовалась я.
– Приятнейший человек! Просто умница, да и красавец к тому же. Помню, как толпы зевак глазели на него, пока оп шел в русской поддевке, черных хромовых сапогах и меховой шапке по улицам Нью-Йорка вместе с Айседорой. Расстояние от пароходного трапа до гостиницы «Уолдорф-Астория» было немалое – несколько кварталов. Надо сказать, что эта прогулка сделала Дункан и Есенину рекламу – на другой день их фотографии смотрели со страниц газет, а имена, набранные огромными буквами, бросались в глаза. Там же, на первых полосах, печаталась информация об их совместной жизни. Америка быстро узнала все или почти все о новоявленной супружеской паре. Пресса не скупилась на прогнозы. Не обошлось и без вранья, преувеличений, как это всегда бывает, когда речь идет об известных людях.
Я любил Есенина всем сердцем, обожал его стихи. Он знал мою слабость и не раз читал их в моем концертном бюро. И хотя никто, кроме меня, не знал русского языка, Есенина, как ни странно, понимали. Есенин был насквозь русским поэтом, но слава не обошла его и за океаном. Вообще я с грустью вспоминаю эту трагическую пару. После смерти Есенина я еще дважды встречал Дункан, но от прежней Айседоры не осталось и следа. Бессмысленный, блуждающий взгляд и изрядно помятое, ничего но выражающее лицо. Но при всем том она составила эпоху в искусстве танца. Я не знаю, найдется ли балерина, способная танцевать под классическую музыку с таким превосходно развитым чувством ритма. (Юрок, к сожалению, не дожил до того дня, когда Плисецкая вышла на сцену в балете Бежара «Айседора» специально для того, чтобы напомнить миру о легендарной личности и ее творениях, о дункановском понимании хореографии.
За шесть с лишним десятилетий своей деятельности Юрок организовал более ста тысяч представлений, и ни в одном из них не было посредственностей или даже артистов «золотой середины».
– Такие люди лишь создают трудности для антрепризы, – признавался он, когда я спросила его, почему он приглашает только самых известных певцов и музыкантов. – Концертные фирмы «Каламбиа артисте» и «На-шионал корпорейшн» контролируют львиную долю ангажементов, и ни та, ни другая не рискует приглашать артистов средней известности, хотя они и составляют большинство. «Середняку» очень трудно вскарабкаться на вершину популярного Олимпа.
– Но ведь часто бывает, что высокому мастерству предпочитают настоящий балаган…
– Порой такой выбор диктуется модой, от которой никуда не спрячешься. Согласен, что искусство, как и всякая другая область познания жизни, не зиждется только на гениях н талантах. Но их пример учит концентрировать духовные приобретения с максимальной отдачей.
Актер по натуре, Юрок вжился в созданный им же самим образ, и это немало способствовало его славе и авторитету. Многие артисты мне признавались, что его имя на афише и личное присутствие на концерте или спектакле значительно содействовало успеху выступлений.
Были ли у него трудности? Были, и достаточно большие. Но он не приходил от них в отчаяние, они придавали ему силы, и в этом – один из секретов его успехов. Не раз приходилось, например, ему выступать в роли искусного дипломата, устраняющего неприятности с большим спокойствием и тактом. Неизвестно отчего, но факт остается фактом: на одной из репетиций Шаляпин вспылил и едва не подрался с таким же невыдержанным директором «Метрополитен-опера» итальянцем Джулио Гатти-Казацца. Размахивая своим огромным кулаком перед лицом директора, он назвал театр конюшней. Гатти-Казацца ответил в том же духе. Взаимные оскорбления создали непреодолимое препятствие для дальнейших выступлений Шаляпина. Конфликт устранил Юрок. Он спокойно сказал Гатти, что русский артист страшно смущен и раскаивается в своей несдержанности. Затем сообщил Шаляпину, что Гатти чуть не плачет, потому что весь сезон пропал, если Шаляпин не выступит. На следующий день вчерашние враги без слов бросились друг другу в объятия, и ссора мгновенно забылась.
Бывали случаи, что Юроку приходилось добиваться постройки эстрады в суточный срок, отменять рейсы и закрывать аэропорты, изменять программы телевидения.
– Это не профессия, а неизлечимая болезнь, – не без грусти заметил как-то Юрок, стараясь объяснить мне, почему он больше полувека с неослабевающим увлечением занимался сложным и хлопотливым делом устройства выдающихся артистов, каждый из которых был еще человеком со своим взглядом, особенностями, привычками, манерами.
Я убеждена, что мало кто из американцев сделал в своей жизни столько для углубления и расширения взаимопонимания между народами, сколько Соломон Юрок. Когда вторая мировая война кончилась и началась так называемая «холодная война», Юрок продолжал вынашивать грандиозный план обменных гастролей. Задача оказалась нелегкой. Переговоры длились почти десять лет. Наконец, в 1958 году, благополучно преодолев все препятствия и препоны, он добился своего: Америка аплодировала ансамблю народного танца СССР под художественным руководством Игоря Моисеева. Приезд «моисеевцев» положил официальное начало культурному обмену между США и СССР.
– Глядя на завороженную танцем публику, – вспоминал Юрок, – и просматривая переполненные неудержимым восторгом газетные статьи и фотографин на первых полосах, я испытывал чувство человека, первым одолевшего дистанцию олимпийского марафона в тот момент, когда секундомеры закончили победный отсчет. Позади остались несколько «подготовительных» лет борьбы за то, чтобы Новый Свет увидел подлинные шедевры искусства. Довольно внушительная стена равнодушия, сомнений, нежелания «иметь дело с Советами» рухнула, и перед многими тысячами американцев во всей красоте предстали выдающиеся достижения советского народа, о которых никто за океаном и не слыхал. Подавляющему большинству американцев увидеть на сцене драму, оперу или балет, услышать симфонический оркестр удавалось чрезвычайно редко. На всю страну имелось не более трех балетных групп общенационального значения и не было ни одного профессионального хора. Симфонические оркестры, которые, казалось бы, являлись органической частью культуры крупных городов, отнюдь не процветали, а, наоборот, работали с огромным дефицитом, не обеспечивая прожиточного минимума музыкантам, занятым в них. Правительственные субсидии были крайне малы. Разного рода «меценаты» тоже не слишком раскошеливались на нужды культуры. Помощь филантропов составляла менее двух процентов всей частной филантропии.
