– Как что делать? Использовать для службы здоровья. И не тяните время. Действуйте предельно быстро.
– Вам, как хирургу, часто приходилось рисковать? – задаю наконец я свой давно волновавший меня вопрос.
– Я не имею права рисковать вообще, если не убежден, что мои действия позволят улучшить состояние пациента, сделать шаг к выздоровлению. Пойти на риск можно, если он обоснован и оправдан. Риск ради риска – положение в хирургии нетерпимое.
Иногда сама жизнь заставляет идти па сложные и обширные операции, порой находящиеся на грани возможного и невозможного. Но при этом следует непременно помнить, что обследование каждого больного, его предоперационная подготовка и само оперативное вмешательство – это творческий процесс. В хирургии совсем не так, как думают некоторые обыватели: этот мягко режет, а тот твердо пилит. Люди разные, и операции разные, непохожие одна на другую. Действия хирурга и после операции – очень ответственный момент: надо быть во всеоружии и в какие-то доли секунды принимать правильное решение.
В дверь кабинета постучали. Вошли трое молодых парней в белых халатах.
Пытель повернул к ним голову и вопросительно взглянул.
– Анализы подтвердились, – произнес один из них после небольшой паузы.
– Дотянули… – тихо, но грозно проронил профессор. Затем встал из-за стола, подошел к молодым людям и начал по очереди спрашивать с каждого.
– Почему не сделали все, как полагается и вовремя? Что молчите? Ну и работнички! Чтоб глаза мои вас не видели…
Все трое дружно ретировались за дверь…
– Вы часто ругаете помощников? – спросила я.
– По мере необходимости. Это серьезная воспитательная мера. Меня много ругали и отец, и учителя. Я им за это очень благодарен. Я ругаю намного меньше. В хирургии нельзя без строжайшей дисциплины, единоначалия, «новгородского вече» здесь быть не должно. Требовательность и еще раз требовательность. Мой отец был очень строгим и требовательным человеком, за это я ему благодарен. Он меня к науке близко не подпускал, пока я не прошел хорошую школу у операционного стола. Когда окончил институт, мог сразу остаться в аспирантуре, но отец не позволил. И только через восемь лет, когда набрался практики, получил благословение защищаться. Отец с меня, как говорится, три шкуры снимал, хотя и был в общем-то добрым человеком. Принесу статью – не так. Исправлю – опять не так. Пока раз семь-восемь не переделаю, в печати она не появится. Он и к помощникам и к ученикам был крайне требователен, не терпел разгильдяйства, разболтанности, сам был образцом аккуратности, точности, подтянутости. Не любил людей ограниченных, без кругозора, считая, что если у врача нет кругозора – нет и контакта с пациентом.
– Я знаю, что у вашего отца не было музыкального образования, а в музыке он разбирался удивительно хорошо. А что вы думаете о музыке?
– Мир без искусства не может существовать. Но представляю людей, которые были бы безразличны к музыке. В дни отпуска иногда выезжаю порыбачить на Дон. Однажды взял с собой магнитофон, слушаю «Пер Гюнт» Грига. Вдруг на лодке ко мне подплывает старый казак. «Скажи, пожалуйста, – говорит, – у тебя музыка из радио или своя?» – «Своя», – отвечаю. «Будь любезен, сыграй еще раз, уж больно за душу берет». Человек этот не имел никакого образования, слышал Грига впервые в жизни, а музыку понял. Музыка существует для всех. Мелодиям Баха, Генделя более трехсот лет, но они и по сей день согревают сердца миллионов. Если вы помните, Бах казался некоторым своим современникам сложным, недоступным и непопятным. Вспомните его произведения, которые он писал для себя. Вряд ли ему приходило тогда в голову, что его сочинения и через века будут популярны и почитаемы.
Музыка создает не только настроение, по и условия для работы. Я очень люблю писать под негромкие звуки приятной сердцу мелодии. В эти минуты она мне нужна, / чтобы создать своеобразную атмосферу душевного покоя. Мой труд при этом становится более плодотворным.
Юрий Антонович поделился также впечатлениями о последних музыкальных новинках, высказал мысль о необходимости улучшать качества многих произведений, дал точную оценку им с точки зрения того, насколько они помогают формированию нового человека.
Слушая профессора, я часто ловила себя на том, что и отец, Пытель-старший, придерживался схожих взглядов, заставлял меня, тогда еще начинающую певицу, отвечать на вопросы: «Чем обогащает и чему учит людей искусство того или иного художника, музыканта, артиста? Не являются ли модничанье и жажда новизны сплошь и рядом спутниками формализма? Как оставить песне ее душу и как помочь ей встать вровень с эпохой?»
Убеждена: ответить на эти вопросы и новому поколению артистической молодежи будет мудрено.
Соломон Юрок
С американским импресарио Соломоном Юроком я познакомилась в 60-х годах. После одного из моих концертов он сказал мне несколько добрых слов и пригласил на гастроли в США. Там я лишний раз убедилась в феноменальных способностях этого выходца из России, покинувшего в начале века деревеньку недалеко от Харькова, чтобы попытать счастье за океаном. В Штаты он приехал без гроша в кармане – все накопленные деньги ушли па оплату переезда. Пришлось искать работу в первый же день прибытия на Североамериканский континент и жить очень и очень экономно, сберегая каждый цент.
Не сразу Юрок достиг известности. Сначала был упаковщиком газет, продавцом скобяных товаров. Затем стал трамвайным кондуктором. Все эти занятия ему не нравились, душа рвалась к музыке. Он обрел себе новых друзей, стал с ними часто встречаться, пел в их кругу русские и украинские песни. Потом посетил театр, слушал оперу, побывал на концертах классической музыки. Тогда и зародилась мысль стать антрепренером. Двадцатилетним юношей после работы он начал организовывать в Бруклине бесплатные выступления малоизвестных артистов. Его старания увенчались успехом.
«Аппетит приходит во время еды» – гласит пословица. Это произошло и с Юроком. Он задумался об устройстве гастролей крупных артистов. Первое большое достижение Юрока – организация выступления скрипача Ефрема Цимбалиста, любимца музыкального мира, тоже покинувшего родину из-за гонений царского самодержавия в 1911 году. В то время Соломон Исаевич еще был продавцом в магазине скобяных товаров и занимался антрепренерством в свободное от работы время. Опыта у него никакого не было, но красноречие молодого человека произвело на Цимбалиста неотразимое впечатление, и он дал свое согласие. Так на афише под именем крупного музыканта появились слова: «Антреприза С. Юрока».
Выходя как-то из театра «Метрополитен» после одного из концертов гастролировавшего в США Шаляпина, Юрок сказал своему приятелю:
– Когда-нибудь я стану импресарио таких артистов, как Шаляпин. А быть может, и самого Шаляпина.
Вернувшись домой, после некоторых колебаний и раздумий, он решил написать Шаляпину письмо, предлагая свои услуги в качестве импресарио, но тот ничего не ответил. Когда закончились триумфальные концерты Е. Цимбалиста, Юрок отважился снова связаться с Шаляпиным и послал ему телеграмму. Так началось знакомство Юрока с Шаляпиным. Правда, оно не принесло Юроку желаемого: Федор Иванович отказался петь в Америке. Зато Юрок стал первым в Париже слушателем оперы «Дон-Кихот», написанной Жюлем Массне специально для Шаляпина. Юрок говорил, что Шаляпин вызвал его из Нью-Йорка на встречу только потому, что ему захотелось взглянуть на человека, который вот уже четыре года так настойчиво пишет ему.
Юрок вернулся в Штаты с пустым карманом, но надежды стать импресарио великого русского артиста не терял. И все-таки добился своего: после долгих переговоров Шаляпин, дав согласие, пароходом отправился к берегам, которые никогда не собирался навещать.
– Кому я только ни писал и ни телеграфировал, что-бы заполучить русскую знаменитость. К Луначарскому обращался, к директору Большого театра, влиятельным друзьям Шаляпина, даже в Красный Крест… В конце концов настойчивость моя восторжествовала.
