У стола секретаря всегда нужно было ждать минуту-две, пока приедет лифт; и это был ее шанс. Она знала, что то, что она сейчас делала, было неправильным, говорить напрямую с клиентом, с которым нет дела, нельзя, за это, даже только подумав об этом, могут тут же уволить, но она не могла устоять. Ей нужно было увидеть глаза миссис Уилер, ей нужно было услышать ее голос, ей нужно было знать, что миссис Уилер знает о ее существовании.

И вот они уже стоят перед лифтом. Секретарь, как заметила Фиона, даже не пыталась завязать разговор с этой горгульей, видимо, и горгулья не особо стремилась к тому, что обычно называется человеческим контактом. Однако ей придется.

Широким шагом она направилась к ней, пытаясь скрыть свою нервозность и неуверенность широкой улыбкой и вежливыми манерами, как только миссис Уилер дошла до стола секретаря, Фиона уставилась на нее, когда на лице женщины проступило недоумение от такого приближения, Фиона решила пояснить:

– Миссис Уилер?

Недоверие вылетело из этой дамочки, словно мухи из мусорного бака.

– Д-да? Прокуренный баритон, тем не менее, голос довольно властный, как будто хрип плотоядного животного.

– Миссис Уилер,– поторопилась объясниться Фиона,– я Фиона Хэмлоу, одна из адвокатов нижнего звена, мне посчастливилось работать над крохотным кусочком вашего дела, и я очень надеялась, что однажды у меня появится возможность сказать вам, как сильно я вами восхищаюсь.

Тут уже даже секретарша удивленно подняла на нее глаза, а миссис Уилер, с облаком мух недоверия, парящих над ее головой, спросила:

– Правда?

– Вы приняли настолько уверенную позицию,– уверяла ее Фиона. – Многие бы просто сдались, позволили бы себя растоптать, но не вы.

– Не я,– согласилась миссис Уилер, в ее хрипе послышалась нотка самодовольства. На горизонте количество мух уменьшалось.

– Позвольте,– попросила Фиона,– я просто пожму вам руку.

– Мою руку.

– Мне больше ничего не нужно,– уверяла ее Фиона и позволила себе легкий девчачий смешок. – Мне может серьезно влететь просто за то, что я с вами говорю. Но из всех людей, которых мне доводилось знать с тех самых пор, как я пришла сюда работать, вы единственная, кем я действительно восхищаюсь. И поэтому – если это не слишком – если это превышение полномочий – позвольте? И она протянула свою миниатюрную правую руку, все с той же веселой и полной надежды улыбкой на лице и боготворящим светом в глазах.

Миссис Уилер не протянула руку в ответ. Она даже не посмотрела на нее.

– Если, мисс… – запнулась она.

– Фиона Хэмлоу.

– Если, мисс Хэмлоу, Тумбрил прислал вас, чтобы умаслить меня, будьте любезны, передайте ему, что лучше ему этого не делать.

– О, нет, миссис…

Но тут приехал лифт. Не посмотрев больше ни на Фиону, ни на секретаря, миссис Уилер прошла в лифт, как будто она капитан корабля, уверенно заходящий на узурпированное судно. Дверь за ней тихо закрылась.

Секретарь сказала:

– Думаю, Джею не стоит этого рассказывать.

– Думаю, никому не стоит рассказывать – Джею – о чем бы то не было из всего здесь происходящего,– сказала Фиона и пошла прочь. И она поймала себя на мысли, что впервые она размышляла о вражде между семьями, которая может переходить из поколения в поколение, и думала о своей семье, в противовес семье Нортвудов, и, как ей казалось, что в этой борьбе ее семья была не на стороне победителей.

19

Незаметно подбежав последние пару футов до лимузина – что было совсем непросто – Дортмундер умудрился первым сесть в автомобиль. С облегчением и гордостью за самого себя он уселся на мягкое, удобное сиденье, и был рад увидеть, что рядом с ним оказался Келп, потому что это означало, что ему не придется вести беседы с Джонни Эппиком в последующие двести миль.

Эппик, который подошел к лимузину последним, улыбнулся, глядя на парочку и сказал:

– Приятной поездки,– затем захлопнул заднюю дверь и сел на переднее сиденье рядом с Пемброуком, которому сообщил,– мы возвращаемся в Нью-Йорк.

– Я так и думал,– ответил Пемброук и завел машину.

Машина начала свой долгий путь, Келп, глядя на пустое пространство лимузина перед собой, сказал:

– Надо будет остановиться где-то перекусить, так, Джонни?

Тишина. Разделяющее окно за Пемброуком было открыто лишь наполовину, но, видимо, этого было недостаточно. Келп подмигнул Дортмундеру и спросил еще раз чуть громче:

– Так, Джонни?

Снова в ответ ничего, поэтому Келп развернулся и сказал прямо в окошко:

– Так, Джонни?

Голова Эппика повернулась в его сторону.

– Что «так»?

– Надо будет где-то остановиться пообедать.

– Конечно. Пемброук наверняка знает какое-нибудь местечко.

– Нужно подумать,– ответил Пемброук.

Келп снова сел прямо – точнее сказать, задом наперед – и сказал:

– Значит они нас не услышат, пока мы сами этого не захотим.

На передних сиденьях Пемброук и Эппик что-то обсуждали, скорее всего, предстоящий обед, но на задних рядах их было не слышно.

– Ты прав, не услышат,– согласился Дортмундер. – А нам нужно что-то обсудить?

– Мою идею насчет «шахматного набора».

– Похищенный шахматный набор,– кивнул Дортмундер. – Было очень мило, должен сказать.

– Для нас это не просто «мило»,– сказал Келп.

– Разве? Каким образом?

– Когда фигуры будут выкрашены в черный и красный,– сказал Келп,– никто не сможет сказать наверняка, настоящие это фигуры или некая имитация, которую мы подсунули, чтобы спасти золото от прозябания в этой дыре.

Дортмундер нахмурился в профиль Келпа, но затем, по соображениям безопасности он снова повернул лицо в конец лимузина, чтобы их не услышали, и сказал:

– Ты так говоришь, как будто мы собираемся их забрать.

– Никогда не говори никогда,– уклончиво ответил Келп.

– Никогда,– отрезал Дортмундер. – Мы не будем этим заниматься.

– Мы сожжем за собой все мосты, как только дойдем до них,– пообещал Келп. – А пока тебе нужно снова поговорить с той самой внучкой.

– Я уже попросил ее достать мне план здания,– сказал Дортмундер. – И она не уверена, что сможет их достать.

– Это было бы тоже неплохо,– согласно кивнул Келп,– но я вообще-то имел ввиду снимки шахматного набора.

– Фотографии?

– Он ведь был на виду какое-то время. Это было частью судебного дела. Так что снимки точно должны быть. Если мы собираемся что-то выкрасть, нам нужно хотя бы знать как это выглядит.

– Это выглядит как шахматные фигуры, спрятанные в стальной камере в банке,– предположил Дортмундер.

– Все равно поговори с внучкой,– настаивал Келп. – Лишним не будет.

Еда в Новой Англии была частично жесткой и черной, частично белой и мягкой. К счастью, у них здесь национальных брендов подавали официантки в темно-коричневых ламинированных, зеленых, как бутылочное стекло, с черной тесьмой юбках, что-то вроде имитации костюмов Клондайка в Юконе. Так или иначе, там, где они остановились, они смогли утолить свой голод.

– Мне понравилось сидение, я, наверное, останусь там до конца поездки,– предупредил всех Дортмундер, когда они покинули сцену их дизайнерского обеда, никто даже не стал спорить, так что до конца поездки Дортмундер ехал в сопровождении Келпа.

Когда они подъехали к Риверсайд Драйв, Эппик повернулся к окошку и сказал:

– Вам двоим необязательно встречаться с мистером Хэмлоу. Я ему все передам.

Улыбаясь, Келп с сарказмом сказал:

– Собираетесь сказать, что идея с покраской шахматного набора ваша?

Эппик улыбнулся в ответ.

– А ты как думаешь?

– Я думаю,– ответил Келп,– что Пемброук мог бы довезти нас до центра.

Эппик нахмурился, как бы раздумывая, ведь это не входило в условия сделки, но Пемброук, не отрывая своего профессионального взгляда от дороги, ответил за него:

– Конечно, сэр,– так что можно было считать, что все в порядке.

Очень скоро они остановились у дома мистера Хэмлоу, швейцар в униформе подошел к задней двери, чтобы открыть сначала ее – «Нам не нужно, ему»,– сказал Келп,– можно было предположить, что, зная, кто обычно выходит из этого лимузина, было довольно непривычно идти открывать переднюю дверь, но на лице швейцара это никак не отразилось.