Утром в девять,

На площади звонили в полдень,

Когда они дотрагивались до стаканов.

Позднее светлое пятно,

Казалось, гвозди забивало в стены

И вдоль постелей двигалось,

Пока в шесть вечера не пропадало вовсе,

Запутываясь в паутине, которая свисала

с потолка.

В дождь уши время угадать старались

По звукам, с площади идущим.

Довольно было нам услышать,

Как выходила Бина за козой

Из дома в семь утра,

А возвращалась в полдень.

Сапожники едят, когда заходит солнце,

И за собою стулья с шумом волокут,

Уносят с площади.

Тем временем цикады замолкают,

пугаясь темноты.

Филомена в два ночи зерно просеивает

через сито.

В одно из воскресений ошиблись мы, однако,

И приняли шесть вечера за шесть утра.

Тогда понятно стало:

Сломалось что-то в нас…

Поломка в голове.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Вода, огонь, земля.

И после лишь прах останется.

И содрогнется воздух над планетой.

Где листья и трава зеленые?

Горох в стручках с перстами женщин,

Его высвобождавших?

Где розы и гитара, собаки и коты?

И камни, и плетни средь огородов?

Где рты поющие, календари и реки,

И груди, полные, как реки, молока?

Где сказки, если свечи не горят,

Не дарят пламя?

Где время, дни за днями…

Недели, секунды ему вели отсчет?

Ворочается солнце, движет тени

Вещей застывших.

Тогда где я? Где тот?

Венеция ушла на дно морское

Скоплением костей —

Их белизну вода хранит.

Но день придет, когда Врата Небес

отвергнутся,

И канет Глас, падет на пыль земную,

К ответу призовет того, кто выдумал все это:

И колесо, и цифры, и знамена на площадях.

Тогда Адам восстанет из пыли праха,

Пойдет на Свет Неугасимый

С высоко поднятой и гордой головой,

Неся ответ за все.

Нам жизни Мед отпущен был на острие ножа.

ПЕСНЬ ПОСЛЕДНЯЯ

Покоятся теперь два брата

В тени дубов, где покосившийся княгини

крест.

Она при жизни ездила в коляске

С колесами на шинах из резины.

И обладала землями —

Владений было сорок.

От самой Пасхи и до Рождества

Безвыходно закрылись братья в доме,

Наружу не показывая носа.

Известно стало много позже —

Один из них держал другого

На хлебе и воде, в кладовке прятал,

Ругательства, проклятья посылая.

Когда монахиня взломала дверь,

Они казались грязными мешками,

Что мусором набиты до отказа.

В больнице на постелях рядом —

Стул разделял их только —

Недели не прожили.

Ни разу друг на друга не взглянули,

Но за руки держались,

Так до конца и не разжали рук.

Тетрадь 6

СКАЗКИ ТОНИНО И БАЙКИ О НЕМ

Тонино добрый, хороший, тиран, эгоист, щедрый, друг. Примерно то же можно сказать и о других. Потом он как апельсиновые деревья, которые растут на его террасе: много золотистых плодов на ветвях, как на полотнах Кватроченто. Когда я прихожу к нему с какой-нибудь идеей в голове, сажусь в тот угол на диване, откуда вижу Тонино и апельсины. И говорим. Потом выходим на террасу, и Тонино поливает деревья. Франческо Рози

ЛЕВ С БЕЛОЙ БОРОДОЙ

Пересказ Резо Габриадзе

А еще говорили, будто сам император Австрии поднялся с места и отдал ему честь, когда Лев вышел на арену цирка славного города Мистельбаха. А еще говорили, будто, когда Лев с белой бородой появился на арене цирка не то в Дамаске, не то в Багададе, а может в самом Кутаиси, публика вскочила и закричала в восторге: «Он прекрасен как верблюд!»

Но это было давно.

Это было давно, когда он был молод, в нем кипела кровь, и мускулы внушали ужас.

Сейчас он был старый, весь седой, с белой бородой, с белоохристой кистью на хвосте, беззубый, целыми днями лежал на горе над маленьким городком, никому не нужный, и люди равнодушно проходили мимо.

Пустое залатанное шапито тяжко вздыхало пестрыми боками, точно вспоминало старые времена, когда его наполняла публика и когда в нем кипела настоящая жизнь. Оно как живое дышало, и зрители в восторге аплодировали и кричали.

Владелец шапито, импресарио, синьор Перетти, в прошлом антиподист, слава которого достигала обеих Америк и обоих Новгородов, с утра уходил в город искать мэра по коридорам, лестницам, чтобы выпросить у него субсидии…