Локтями подоконник подпирая.

Перед глазами черная земля тянулась

До изгороди. Так и дожда́лись лета.

Теперь гуляем по улицам пустым деревни,

Не разговаривая и в лицо не глядя,

Словно и не ходим вместе.

Бывает, остаются фонари

Зажженными на площади до полдня,

Как светлячки, сошедшие с ума.

О нас забыли в городе большом.

На солнце фонари горят,

Дороги камнем крыты.

Поначалу они скользили,

Теперь травою поросли

И под ногами мягкими казались.

А ближе к вечеру, растягиваясь на земле,

Руками гладим редкую траву,

Пробившуюся меж камней,

Как волосы на старой голове.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я хижину себе построил у реки

И целый день на берегу сидел,

На воду глядя.

Однажды вечером заметил

Утку белую, плывущую вниз по реке.

Наверняка оторвалась от стаи,

Которую мой брат держал.

Он в доме жил, где с гор река бросалась.

Вослед той утке появилась и другая,

И третья, и четвертая за нею

Ждать не заставили.

Одна в неделю утка приплывала.

Мне ясно стало, что это брат

Мне вести посылает.

Однажды утром предо мною

Вся стая уток белых

Вниз по реке спускалась.

Тогда я в шалаше закрылся —

Плохую весть боялся получить.

Но, к счастью, я упал с кровати,

И тут же свет зажег мой брат.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В карманы руки, руки из карманов,

Всю спальню шагом медленно измерить,

Разглядывать, нет ли в щели стены

Жуков заснувших.

И дожидаться сидя,

Покамест брат готовится ко сну.

Мы вместе из дому выходим

И отдыхаем, дойдя до середины

По длинной улице вдоль камышей.

За горы уходило солнце,

А с моря полная луна росла,

Всплывала на спине у мула.

Два круга огненных, два шара

Отражались, как в зеркале, один в другом.

И мы на них поочередно

Переводили взгляд.

Казалось нам — стоим между двух солнц.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТАЯ

Мне думается, скупость не порок,

Если придет под старость,

Когда мозг одолела скука.

С семидесяти лет спасать себя я начал —

В шесть вечера повсюду свет тушил,

И брат мой спотыкался в темноте.

Теперь погасшие я спички собираю —

Обернутые ватой, пригодятся

Почистить уши.

С утра до вечера я страшно занят:

Хочу, чтоб брат мой

Потихоньку сыпал сахар

В любимое им молоко.

А я, не равнодушный к меду,

Тайком облизываю ложечку по воскресеньям,

Укрывшись между дверками буфета.

Мы скатерти не стелем,

Обходимся бумагой,

Она послужит после огонь разжечь.

За надобностью ночью встанет кто-то —

Довольно и одной свечи,

Ждет в темноте другой.

В заботе день, другой проходит,

Месяц целый.

И занята работой голова.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Был голос, он нас разбудил.

Скорее крик, чем зов обычный.

По имени кого-то звали, меня, быть может.

Открыли мы окно —

Нет никого, ни в комнатах, ни под кроватями.

На чердаке искали, на улицу мы вышли.

А не приснилось ли все это нам?

Того быть не могло —

Одна и та же вещь двоим не может сниться.

И ясно лишь одно — был голос в темноте.

Мужчины или женщины был голос?

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

На десять дней мы затворились в темноте,

Закрыли окна, не встаем с постели.

Судили обо всем: овальные теперь арбузы,

И персики набухли от воды.

Земля, как пепел, если не смешать с навозом.

Всю ночь проговорили мы

О преимуществах Ментаны ^[16]