невинная застенчивая грудь

и чрево полное, готовое к рождению

Всего…

Теперь она большой художник, Инна.

Не зря она пустилась в дальний путь,

девчонка-странница с припасом дальновидным —

вкрутую сваренных на родине яиц.

Чтоб их запить,

в Италии достаточно фонтанов.

Чтоб совершенно жажду утолить,

Сикстинская капелла, Джотто

и вся Венеция наградой стали ей.

Вчера она сказала мне, что Муза —

часть малая большого сочиненья

в честь Пушкина.

На остальное денег не хватило.

Есть краткости названье: «мадригал».

И эта женщина принадлежит Поэту,

как многие иль все.

Я говорю ему: — Она — твоя,

но не скупись, дай вчуже насладиться

красою Музы, помечтать о ней,

как ты мечтал Италию увидеть,

внимая Данте, слушая Россини,

и видел пред собою воды Бренты,

удвоившие мраморную ткань

дворцов Венеции.

Я в дождь пойду под сумрачным зонтом

вдоль берегов Мареккьи, чья вода

так схожа с той, в каналах Петербурга.

УЛИЦА РОССИ

«Читатель ждет уж…»

Любуюсь улицею Росси.

Читатель, жди, повремени,

и ты получишь рифму: в розы

я обращу стихи мои.

Мне родствен Росси, кроткой просьбы

отвергнуть гордому не дам:

летят на мостовую розы

и падают к его ногам.

Подмостки роз — для крыл балета,

сад роз — к подножию колонн,

и Царскосельская аллея —

я знаю, думает о Ком.

Беспечным слогом лицеиста,

возросшим в оду иль в сонет,

воспета цветников царица,

но и утрачена навек.

Вернись ко мне, пропажа розы.

Вот, Росси, подношенье роз.

Рифм розы щедро принял Росси.

Стих самовольно произрос.

ПОЕДИНОК

Разбитая трамваями дорога

несется вскачь по рытвинам своим,

как будто помнит и воспроизводит

бег лошади:

в окне кареты —

строгий смуглый профиль

стремящегося к цели седока.

Я под зонтом стою у монумента

на месте роковом.

Здесь был он ранен смертью в жизнь, в живот.

Поэта возраст — бытия объем,

который точно равен совершенству.

Вокруг трава, и бегают собаки.

Июнь. Деревьев безутешен плач.

КОНЮШЕННАЯ ПЛОЩАДЬ

На площади пятнадцати ворот,

где прежде ржали царские конюшни

и дрожь плыла по нервам лошадей, есть церковь

Той заупокойной службы,

которой горше у России нет.

Я там стоял, меж рельсами пустыми,

столь сирыми без дребезга трамваев.

Казалось мне: я слышу шум карет

и свист кнутов, что рассекают воздух.

СОНАТА САНКТ-ПЕТЕРБУРГУ

Июня день, двадцать восьмой по счету,

до полночи дожил и не стемнел.

Весь город был лишь светлый воздух сна.

Колонна стройная была опорой мне,

моим воспоминаньям обо всем,

чему внимали зрение и слух,

чрезмерность обращая в соразмерность.

Я думал о Чайковском и о Той,

с которой был он хрупко съединен

восторгом долгой пылкой переписки

и холодом взрослеющей вражды,

затем — итогом тягостных разлук,

не предваренных ни единой встречей.

Вдруг Шостакович виделся уму,

беспечно доблестный на опаленной крыше

под грубыми аккордами войны,

иль проще так: тушил он зажигалки,

голодный, легкий, кротко равный всем.

Я на Петра смотрел — не на коне,

в большом гробу, влекомом чрез Неву

по бурным льдинам, устланным коврами.

Так, о колонну опершись хребтом,

я слушал многозвучье тишины

и одиноко растворялся в ней.

Читала ощупь сочиненный дом,

что мрачно существует наяву,

здесь помысел безгрешный поместил