Дождь, и в больнице Папа.

Я у окна стою

И наблюдаю за каплями воды,

Что медленно стекают

Вдоль по стеклу.

11

ПЯТНИЦА

Эти дни хорошо использовать для того, чтобы отыскивать в буковых еще зеленых лесах дикие фруктовые деревья. Они стоят, покрытые осенними листьями, которые выделяются живостью красок. Мы начинаем составлять карту наших открытий. Я пользуюсь при этом маленьким перламутровым биноклем, который служил мне в Москве в Большом театре. Обнаруживаем двадцать вишен, покрытых кораллово-красной листвой, тринадцать груш с листьями винного цвета и четыре яблони, уже почти оголенные, с розовыми маленькими плодами, которых теперь нельзя найти нигде.

Девочка,

Поставь ведро воды на землю,

Давай смотреть с горы на море,

Что кажется полоской синей,

Где облокачивается небо.

Оставим старости невзгоды,

Она в постелях растянулась,

И силится клубок распутать —

Найти его начало.

13

ВОСКРЕСЕНЬЕ

И сегодня утром, положив голову на подушку дивана, я думал, что должен непременно поехать в Иерусалим, чтобы узнать хоть что-то о последних днях жизни Ладыженского, великого художника, с которым я был знаком в России. Он стремился уехать из Советского Союза и все время думал о дочери, живущей в Иерусалиме. Ему удалось эмигрировать, однако это привело его вскоре к полному отчаянию и самоубийству. Я снова вижу наши встречи в Москве в его мастерской недалеко от Черемушкинского рынка, куда мы с Лорой ходили покупать узбекские абрикосы и белые дыни Самарканда. Ладыженский рисовал с десяти лет. После революции, когда в Одессе вошла в моду татуировка, он изображал Ленина на плечах просивших его об этом ребят. Покинул свой город в 1940-м году и больше туда не возвращался. Но рисовал лишь картины своего детства в Одессе. В его огромной мастерской многочисленные полотна, прислоненные к стенам, погружали тебя в еврейский мир Одессы, существовавший до войны. Лошади, в жаркий вечер стоящие под ветхими балконами. Толпа людей, облаченная в белый лен, под каштанами на аллеях. Семьи, сидящие за столами в розовом воздухе весны. Коляска доктора. Одинокий скрипач — владелец танцевального зала. Светлые столы с желтеющими сифонами рядом со свадебным тортом. Поминки. Еврейские уличные музыканты. Бедняги, пилящие деревья вдоль дорог. Гробовщики. Живодеры. Продавцы арбузов. Цыгане, глотатели огня. Портной. Библиотека. Старухи, обертывающие конфеты в фантики. Ни на одной из картин не видно неба. Свет исходит от голубых булыжников мостовой, от полов и уложенных на площадях плит. В последний раз, когда мы его видели, он сидел и вертел в руках кусочек бечевки. Рассказывал об одной из своих поездок за Каспийское море, в сторону Туркмении. В то время он был театральным художником и отправился туда вместе с труппой. Они остановились в маленьком городке, за которым начинались солончаки. Солнце высушивало озера, оставляя соль на поверхности пропитанной влагой почвы. Однажды утром он решил отправиться на одно из этих соляных полей, растянувшихся на необозримое пространство. Ботинки проваливались в соль, оставляя глубокие следы, которые тотчас же наполнялись водой. Ему тоже захотелось поглядеть на пеликанов. Кто-то сказал, что видел их в этих местах. Он продвигался вперед, окутанный туманом теплого пара, который солнцу все еще удавалось поднимать с влажной земли. В какой-то момент ему показалось, что стая больших птиц опустилась на соляное поле метрах в ста от него. Это были пеликаны. Они шли ему навстречу, окружая его в тишине. Казалось, что пеликаны рады ему, и он наклонился, чтобы погладить одного из них. Ему никак не удавалось дотронуться до спины птицы; когда рука прикоснулась к клюву, в ней осталась лишь пыль. Тогда у него возникло сомнение, не мираж ли все это. И правда, пеликаны так скоро исчезли с соляного поля, что подтверждало его сомнение — они были плодом его воображения. И все же шум хлопающих многочисленных крыльев над головой выше полосы туманной пыли говорил о том, что пеликаны летели в небе. Его широкополую шляпу унесло ветром, поднятым их крыльями. Он еще долго бегал за ней по соляному полю.

21

ПОНЕДЕЛЬНИК

Лука Чезари принес мне букетик из вереска, который является частью скромного зеленого покрова этой долины. Пучок тончайших веточек-пальцев с маленькими головками засохших цветов, которые превращаются в ароматную пыль. Эликриз-вереск цветет в июне, а собирают его осенью. Мне кажется, что именно эти сухие кустики собирали в октябре монашки для своего монастыря Сант-Аполлинаре в Монтефельтро. Они искали цветы по склонам ущелий, спускавшихся к руслу реки Мареккьи. Потом развешивали корзиночки с собранной травой по стенам трапезной и ели, вкушая воздух с запахом сладкого сена.

На жизни важные явленья

Смотреть необходимо стоя.

24

ЧЕТВЕРГ

Небо спокойное и ясное. В машине едем до Мачано, чтобы отыскать старое дерево сорбы^[11], уже полное зрелых плодов. Одно из немногих оставшихся. Пучки из его веток подвесим на деревянных балках кухни под потолком. Сворачиваем, покидая асфальт, на средневековые тропы и, наконец, едем по античной римской дороге. К сожалению, землевладельцы рубят деревья, которые обозначают эти старинные пути, и тем самым, уничтожают послания древних. Я мельком увидел каменную тропу, по которой въезжали в Пеннабилли первые епископы. Один из них, в октябре, непременно собирал сухие листья тополей около мельницы Бергантини. И правда, если бросить листья в огонь камина, они очень душисты.

30

СРЕДА

Ветер жестоко треплет деревья вокруг дома и внизу в долине. Хожу по упавшему миндалю, орехам и раздавленному на земле инжиру. Собрал с десяток еще зеленых плодов хурмы и неспелую мушмулу. Я уже успел забыть, что в июле вода в реке была теплой, а в воздухе был разлит аромат цветущей липы. Часто вечером я смотрю на огонь в камине. Три года назад, 31 октября, умер Феллини. Вспоминаю его стремление к одиночеству, к пустому пространству вокруг себя. Быть может один молчаливый друг рядом или Джульетта, или секретарь, готовая, лишь слушать. Беды многих сваливались на него, и он старался помочь в разрешении их, чтобы не звучали в ушах постоянно повторяемые жалобы.

Он проводил мягкой рукой, слегка касаясь, по своим редким волосам. Путешествия и любопытство туриста раздражали его. Лучше придумывать самому, создавать эти миры в павильоне № 5 в Чинечите. Говорил мне о Нью-Йорке, как о городе золотой мечты, поскольку был покорен его красотой, в момент взлета самолета в аэропорту. Некое раскаяние в том, что прежде он смотрел на этот гигантский город с безразличием. Теперь все наши дни, проведенные вместе в его студии или на улицах Рима, наши откровения, жесты — все это останавливается, оседает в моих мыслях, как оседает пыль на предметах даже если они бесценны.