Медленно ходил из зала в зал, у одних картин надолго застывая, другие обходя стороной. Например, прилип к полотну Шаванна (раньше про такого и не слышал). Излучина реки, лодка, в ней стоит, опустив голову, чувак в белой рубашке, смотрит на воду — будто собирается в нее броситься. А за спиной у него, на берегу, жена мирно возится с младенцем. Хрен знает, что имел в виду художник, но Марк считал смысл по-своему: человек отвернулся от жизни, и ну ее на фиг со всеми обманками-приманками.
А вот от маминой любимой «Жанны Самари» отвернулся, эта картина была про любовь, про joie de vivre41 — про то, чего не будет. Ну не будет и не будет.
Из галереи Марк ушел, когда публику уже выгоняли.
Был в задумчивости. План нуждался в корректировке. Смотришь на природу — думаешь, что без людского сволочизма на Земле было бы очень даже нехреново. Пошлялся по музею — ощущение, что и люди не такие уж скоты, если способны оставлять после себя красоту.
Всё это неправильно. Надо смотреть на такое, чтобы не было жалко отсюда свалить.
Поэтому в пятницу весь день прошлялся по Историческому музею. Когда-то, в детстве, таскался сюда постоянно, увлекался стариной. А сейчас смотрел на прошлое славного отечества, да и всего человечества совсем другим взглядом.
Жуть ведь. Сплошное зверство. Только и делали, что мучили, порабощали, грабили, убивали. И ничему не научились. Только еще страшнее убивать и хитрее грабить. Ну вас всех с вашими войнами, революциями, царями и вождями. Занимайтесь херней и дальше, но уже без меня.
Субботу провел еще удачней. Съездил на общемосковскую свалку в Саларьево, за МКАДом. Полюбовался горами отбросов, понюхал гнилой воздух, устроил себе привал в живописном ущелье между грудами костей (наверно с мясокомбината) и завалами поломанной мебели. Расположился нога на ногу в драном кресле, есть бутерброды не стал — хавка не лезла в горло.
Заодно вспомнил, как Рогачов рассказывал, что совсем близко отсюда, в Коммунарке, во времена культа личности находился расстрельный полигон. Бог знает сколько тысяч человек прикончили. Выбора — жить подлецом или не жить — не давали. Еще и мордовали перед смертью. По сравнению с ними Марк был просто в шикарном положении. Рассмеялся от этой мысли, но идея с экскурсией на помойку была правильная.
В воскресенье двинул на Ново-Архангельское кладбище. Оно и было новое, крематорий открылся несколько лет назад. Старые кладбища совсем не то. На них тянет философствовать и светло грустить. А тут самое оно. Скучные бетонные могилы в ряд, пластмассовые цветы, грязный снег, мусор. К Пасхе приберут, потому что сюда начнут приезжать родственники. А сейчас только очередь траурных автобусов к серому уродливому зданию, из трубы которого вьется дым, кучки скорбящих, ветер доносит нудное завывание оркестра. И хочется только одного: улететь отсюда на хрен с черным дымом, не оглянуться.
На понедельник поставил себе задачу попрощаться с ровесниками. Не в смысле: счастливо, ребята, я тут собрался руки на себя наложить, а посмотреть напоследок на тех, кто останется строить коммунизм.
Специально приехал к третьей паре, на самую тупую лекцию, как раз по научному коммунизму. Пока препод учил молодежь плавать в серной кислоте, Марк смотрел на лица, и всех было очень жалко. Ëлки, тужатся, пыжатся, на что-то надеются, а впереди только унижения, натужное пыхтение, грошовые достижения и постыдные поражения, потом наплодят себе подобных, состарятся и отправятся в ту же крематорскую трубу, только высохшие и истрепавшиеся.
Ребят и девчонок жалел, особенно девчонок, а жизнь — нет, ее жалко не было.
Пара человек потом спросили: ты где пропадал. Сказал: приболел малость.
Представил, как в вестибюле будет висеть фотография в черной рамке, как все будут ахать, выдумывать всякую чушь — ведь правды им никто не скажет. Плевать. Какая разница.
Шел через двор мимо Ломоносова к воротам — даже не оглянулся.
Это, значит, было 29-го, в понедельник.
Последний день, тридцатое марта, посвящался гипотезе, которая, конечно, маловероятна, но вдруг? Что есть Бог, загробная жизнь, рай-ад и всё такое.
С утра отправился в поход по церквям. Действующих в городе было немного, но одна находилась в десяти минутах от дома, на Комсомольском проспекте. В другую, Елоховский собор, главный московский храм, съездил во второй половине дня на метро.
Действовал методично. Сначала в тамбуре, предбаннике, прихожей или как оно у них называется, изучал все объявления, потом заходил внутрь, пристраивался в углу, долго стоял, вертел головой, прислушивался, не шевельнется ли что-нибудь внутри. Вера же должна снисходить не через ум, а через сердце, то есть не рациональным, а инспирационным образом?
Предварительная информация, почерпнутая из объявлений в церкви Николая Чудотворца была такая. Идет шестая седмица Великого Поста. Сегодня предвосхищение Воскрешения Лазаря и Входа в Иерусалим.
Служба в обеих церквях состояла из стихир Иосифа Песнопевца «Господи, воззвах» и седален по 3-ей кафисме whatever it means42.
У Николая Чудотворца на Комсомольском (прикольное сочетание) пели так себе, жидковато, а священник бормотал старческим дребезжащим голосом невнятное. Людей кот наплакал, всё старушки в платках. Марк ждал, ждал, не ощутит ли трепета или хотя бы волнения, но было просто скучно. Однако не торопился. Медленно, надолго останавливаясь, прошелся вдоль стен. Разглядывал иконы. В Пушкинском живопись прямо скажем лучше.
Купил за двадцать копеек свечку, повыбирал, куда воткнуть. Приз достался мадонне с младенцем — за то, что картина была написана небогомазно, а по-европейски и надпись читабельная, без кириллиц-глаголиц: «Споручница грешных». Грешные — это как раз мы.
В том же отрешенно-ироническом настроении прибыл и на Бауманскую, в патриарший Богоявленский собор на улице язычника Спартака. Он был попышней и народу довольно много. Тоже послонялся вдоль иконостасов. Зажег свечку перед «Всех скорбящих радостью» — понравилось красивое название. Хотел уже поставить галочку, закрыть тему. Но когда направился к выходу, возобновилась служба. Священник — нестарый, чернобородый — читал по книге отчетливо, и Марк вернулся послушать.
— «О, душе, что унываеши? Что ленишися? — увещевал звучный, глубокий голос. — Бегай присно якоже Лот Содома и Гоморры, нечистоты запаления. Не возвращайся вспять».
И вот это было в точку, прямо персональное послание. Жалко, не все слова понятны. Но главное Марк уловил: от «нечистоты запаления» надо бежать и не оборачиваться, так что святая церковь его намерение одобряет. Запалился, испачкался грязью — не возвращайся вспять.
А потом еще и запели, да не так, как на Комсомольском — мощно, стройно, печально, но в то же время умиротворенно: «Помышляю множество согрешений, и уязвлен жалом совести, якоже в пламени болю окаянный: ущедри мя Слове Божие».
«Уязвлен жалом совести» — это тоже в точку. Причем уязвлен насмерть.
Пожалуй, завершение недели прощания получилось хорошее. Про веру и религию Марк понял то, чего на лекциях по научному атеизму не говорили. Идеологические дисциплины — про то, как приспосабливаться к жизни и выживать. А религия, наоборот, про то, как умирать и при этом не трусить.
Он, конечно, был в курсе, что с точки зрения христианства самоубийство — большой грех. Но не худший же, чем погубить двух прекрасных женщин, а потом поехать в Париж.
Короче, в Бога и прочую мифологию Марк не уверовал, но всё равно вроде как причастился и очистился. Такое было настроение. Теперь не расплескать бы его, додержать до завтра.
Последний вечер жизни Марк провел, лежа в кровати и слушая «Кинг Кримсон», стихиры там тоже были подходящие, в тему. Тихонько подпевал:
The wall on which the prophets wrote
Is cracking at the seams
Upon the instruments of death
The sunlight brightly gleams43.
