— Если всё на свете создано Богом, почему мир такой плохой? Разве Бог может создавать плохое?
Мадемуазель взяла Библию, раскрыла оглавление. Подумала, отложила. Стала объяснять своими словами:
— Да, в мире много плохого, но есть и хорошее. Много безобразного, но есть и красивое. Много злого, но есть и доброе. Просто плохого, безобразного и злого гораздо больше, чем хорошего, красивого и доброго. И знаете почему? Бог создал хорошего, красивого и доброго ровно столько, чтобы показать человеку: смотри, как должно быть. И живи так, чтобы хорошего, доброго и красивого после тебя на свете стало хоть немного больше. Оставь мир лучше, чем он был до тебя. И есть люди, кто своей жизнью делают мир лучше. Некоторые — намного, как добросклонные короли и принцы, для того и возвышенные Господом над народом. Но есть и монархи, которые, подобно злодею Боунапарте, превращают мир в преисподнюю. Если вы вознесены высоко над людьми, значит Господь возлагает на вас большие надежды. Не подведите Его… А теперь после перемены мы займемся музыкой, ибо она — голос, которым с душой разговаривает Всевышний.
Но голос музыки Лотти слышать не умела, и урок игры на пиянофорте стал всегдашней мукой. Неуклюжие пальцы не слушались, мадемуазель сердилась, грозилась оставить без обеда, чтобы плотское не мешало духу воспарить к божественной гармонии. А плотское мешало и подавало голос голодным бурчанием в животе. Сейчас Лотти предпочла бы удар линейкой или щипки Гусыни, чем снова жевать тайком утащенный кусок хлеба. Принцессы — еще и существа, живущие впроголодь.
Но на следующей перемене, перед уроком вышивания (тоже мука), с батюшкиного этажа пришел лакей и сказал, что сегодня обед будет семейный, в большой столовой. Это тоже было испытанием, но по крайней мере досыта наешься.
* * *
В хорошем расположении духа papá всегда бывал шумен и говорлив. Его лицо находилось в постоянном движении: вверх и вниз ходили брови, усы подрагивали закрученными кончиками, под ними сверкали белые зубы, на щеках появлялись и исчезали ямочки, голова словно никак не могла приноровиться к плечам, встряхивала огненно-рыжими кудрями. Лотти знала, что придворные прозвали батюшку Принц Огонь.
Он поднял тост сначала за избавление от постылого Штутгарта, потом за избавление от дорогого Фрица, чтоб ему заплесневеть в Нойес-Шлоссе. Матушка вина не пила, она сидела вялая, завороженно смотрела на посверкивающую искорками серебряную вилку. Батюшкин секретарь барон Розен за избавление от Штутгарта выпил, а зазорный для его величества тост пропустил.
Длинный стол на двадцать четыре персоны был накрыт и сервирован только с одного конца. Во главе — papá в синем фраке и пышном галстухе, слева от него maman, Лотти, Паули и мадемуазель Бурде, справа — только барон и, напротив, пустого соседнего стула малиновый бювар с документами. Должно быть, секретарь не смог пробиться к принцу с бумагами (у батюшки ведь была гостья) и рассчитывал воспользоваться обедом — а также отличным настроением его высочества.
— За обедом малютка Фриц, хочет или не хочет, должен сидеть рядом со своей русской толстухой, — злорадно улыбался papá. — Этого требует церемониал. А дважды в неделю он еще и обязан посещать ее спальню, всё надеется произвести на свет сына.
— Прошу вас, Поль, здесь дети, — тусклым голосом молвила маменька.
Papá не обратил на нее внимания. Он вступал в разговоры с женой, только когда был гневен, а в веселые минуты просто ее не замечал.
— Но только ничего у него не выйдет. Потому что у моего дорого братца никогда ничего не выходит, за что он ни возьмись. Женился на сестре русского царя, чтобы войти в милость этого ханжи Александра и чтобы лишить меня права на престол. Но жена его ненавидит и пишет брату гадости про Вюртемберг. А вместо сына родила дочь! Скоро подагра сведет братца в могилу, и тогда наступит мое время!
— Прошу вас, Поль, здесь дети, — безнадежно повторила maman.
Господин барон сосредоточенно вынимал вилочкой мякоть из эскарго. Лотти мазала булку маслом, наедалась впрок. Барышне полагалось сидеть на таком расстоянии от стола, чтобы видеть носки своих туфель, но кисти рук держать над скатертью. Откусывая или поднося ложку ко рту, следовало наклоняться вперед, держа спину ровно, а потом снова распрямляться. Паули этому искусству еще не учили, девочки ведь становятся барышнями только с десяти лет.
— От царя и вообще от русских надо держаться подальше, — продолжил принц. — Дикая страна, ужасная нация. Уж мне ли не знать. Я и месяца не выдержал на русской службе. Умчался быстрее ветра. Какие рожи, какие нравы!
Он умолк, вертя головой, словно выискивая следующую тему. Так было всегда: papá говорит, остальные слушают.
Шальные зелено-голубые глаза остановились на Вандомской колонне, даже через высокое окно видной не до самой верхушки.
— Вот вам наглядный пример человеческой глупости! Полоумный Наполеон поставил здесь эту нелепицу, потому что хотел сделать bras d’honneur всей Европе.
— Прошу вас, Поль, здесь дети.
Что такое bras d’honneur, Лотти не знала. Судя по тону maman что-то непристойное.
— Но Наполеона больше нет, и его мужской предмет торчит тут безо всякого смысла.
Маменька вздохнула. Принц прервался, чтобы отпить вина.
— А какой у мужчин предмет? — звонко спросила Паули. Иногда у Лотти возникало подозрение, что Паули нарочно прикидывается несмышленной дитятей, это ее защита от взрослых.
— Вырастешь — узнаешь, — с хохотом ответил батюшка.
Лотти догадалась, о чем он. О месте, которое на статуях прикрывают листом. На вандомскую колонну совсем не похоже.
— Право, это уже чересчур! — повысила голос маменька.
Но papá щелкнул пальцами, повернувшись к секретарю.
— Дайте-ка карандаш. Вчера в палате наш сосед, первый министр, жаловался, что в бюджете прореха в десять миллионов. — Принц стал быстро писать на салфетке. — Бронза сейчас идет по двадцати пяти франков за килограмм, в колонне использовано двести тысяч килограмм… Это получается…
Он очень любил цифры, хорошо их запоминал и превосходно считал. Научил и старшую дочь умножать, делить, извлекать дроби. Самые лучшие минуты у отца и Лотти были, когда они вместе что-нибудь подсчитывали.
— Пять миллионов. Половина дефицита! Англичане купят бронзу и сами вывезут. Исчезнет память о Корсиканце, по площади смогут без помех ездить экипажи, а меня перестанет раздражать эта дурацкая штуковина.
— Кстати о деньгах, ваше высочество, — вставил барон, придвигая свой бювар. — Пришло письмо из канцелярии его величества. Ежегодное содержание вашего высочества сокращается в четыре раза. В знак неудовольствия его величества по поводу сведений, сообщенных вашим высочеством газете «Лё Монитёр». Я пытался доложить об этом вашему высочеству утром, но…
Лицо батюшки, только что такое подвижное, застыло, сделавшись похоже на лик Горгоны с картины, что висела меж двух высоких окон. Так случалось всякий раз, когда веселое настроение из-за чего-то, а иногда и просто так, без видимой причины, сменялось яростью.
— Что-о-о? — прохрипел принц, вдруг сделавшись очень бледен, а сразу вслед за тем багров. Лотти знала из урока натуроведения: это кровь сначала отлила от поверхности кожи, после чего вследствие резкого учащения сердечных контракций с удвоенной силой прилила обратно.
И еще раз, теперь едва слышно, сдавленно:
— Что-о-о?!!!
После пересечения границы papá объявил, что теперь все должны говорить, читать и писать только на французском. Сначала было трудно, но Лотти понемногу стала привыкать. Однако сейчас батюшка произнес сразу много немецких слов, и все они были непонятные.
— Что такое «Arschloch», папá? — спросила Паули, когда принц, задохнувшись, на секунду умолк.
— Поль, возьмите себя в руки, это становится невыносимым! — воскликнула маменька. Действие утренних капель к послеполуденному времени обычно ослабевало, она начинала страдальчески морщиться, при громком шуме хваталась за виски.
