Это хорошо, что гостьи у батюшки всё время разные, а если б была одна фаворитка, то пришлось бы ее ненавидеть, как дети короля Фридриха ненавидели графиню фон Торнау. Лотти еще не приходилось кого-то ненавидеть. Мадемуазель Бурде говорит, что это тяжкий грех, разъедающий душу.
Услышав, как сердито ночная гостья разговаривает с papá, принцесса испугалась, что он начнет кричать, но батюшкин бас в ответ зарокотал виновато, а потом и нежно. Голос у papá глубокий, низкий, но из-за очень быстрой речи слова налезают друг на дружку, и не всегда разберешь, особенно на расстоянии.
Злое настроение у Пауля-Карла Вюртембергского так же внезапно могло смениться на веселое. Минуту спустя за дверью уже хохотали: батюшка густо, женщина звонко.
Успокоившись, Лотти заглянула налево, в кабинет.
Там всё было уже почти устроено. Камердинер Зюсс заканчивал расставлять в стеллажах охотничьи ружья, вдоль противоположной стены в ряд стояли курительные трубки с длинными чубуками и узорчатые турецкие кальяны, а на самом почетном месте висели подушки с батюшкиными орденами и двухуголки с плюмажами. Papá был почетным генералом трех армий: вюртембергской, прусской и российской.
Что ж, в бельэтаже опасности были привычные. Посмотрим, что внизу, в rez-de-chaussée.
Теперь лестница стала широкой, а ступени мраморными и очень высокими. Давеча, когда приехали и поднимались из вестибюля, Паули с трудом карабкалась своими ножонками, и маменька говорила ей: «Не задирайте так юбку, Паулина, это неприлично».
Вниз-то сбежалось легко, hopp-frosch9.
Ах, как здесь было красиво! Почти как в Ноейс-Шлоссе! Конечно, там намного просторней, а тут только одна зала — одновременно и гостиная, и столовая, но зато какие великолепные зеркала, какие канделябры, как сверкает инкрустированный пол! Батюшка вчера сказал матушке: «Парадный этаж тут вполне приличен, достоен моего положения. А что наверху, никто не увидит. Пляс Вандом — лучший адрес в Париже. В соседнем отеле резиденция первого королевского министра герцога Ришелье».
Двое слуг, мужчина и женщина, которых Лотти раньше не видела, снимали с кресел полотняные чехлы. При виде принцессы служанка сделала книксен, лакей поклонился: «Altesse…»
— Я просто посмотреть, — сказала Лотти. — Не обращайте на меня внимания.
Они продолжили заниматься своим делом, а принцесса прошлась вдоль стен, любуясь картинами. Живопись — не музыка. Всегда понятно, что изображено на картине. Вот Пан и нимфы, вот Медуза Горгона тщетно страшит Персея, вот Одиссей с Цирцеей, вот Купидон лобзает Психею. Лотти любила понятное, а о чем сонаты и сюиты можно только догадываться, и что-то поднимается в груди, а названия этому нет, отчего становится тревожно. Будто в тебе начинает шевелиться некое иное существо, и кто знает, на что оно способно.
На еще не расчехленной couchette слегка колыхались складки ткани, будто колеблемые ветром, однако сквозняка в зале не было. Заинтригованная, Лотти подошла и приподняла полотно.
Из-под него выскочили и кинулись врассыпную стремительные серые тени.
Мыши! Много!
Подавившись криком, девочка впрыгнула на кушетку и лишь там, уже в безопасности завизжала.
Мышей он боялась люто, до судорог. Юркие, зловещие существа были из подземного мира, куда не проникает свет, где тлеют мертвые кости и таится всякая скверна.
В Людвигсбурге было много жуткого, но мыши там не водились. То есть когда-то в прежние времена они кишмя кишели, как во всех старых дворцах и замках, но бабушка тоже не выносила мерзких грызунов. Она привезла со своей родины, из Англии, кошек, они расплодились и бродили повсюду. Из-за этого в Людвигсбурге неприятно пахло и можно было по неосторожности наступить в то, что остается от кошек, но лучше уж это чем мыши.
— Не бойтесь, ваше высочество, они попрятались. Пока мы здесь, не вернутся, — сказал лакей, протягивая руку. Но Лотти не хотела спускаться. У нее отчаянно колотилось сердце. — Их тут пропасть, ваше высочество. Из погреба лезут.
— …Я… не буду… здесь… жить, — еле выговорила принцесса. — Если я у себя в комнате… увижу… это, я умру…
— Не увидите. Наверх мыши не добираются. Видели, какие высокие на лестнице ступеньки? По пятнадцать дюймов. Нарочно, чтоб мыши не могли впрыгнуть. А тут внизу — да, самое ихнее раздолье. Из погребов лезут. Но, как я уже сказал вашему высочеству, они от шума прячутся. Эти, видно, не успели, когда мы с Лизеттой вошли.
Немного успокоившись, Лотти спрыгнула на пол и скорее кинулась назад, к лестнице с ее превосходными высокими ступенями. Решила для себя, что впредь, выходя из дому или, наоборот, возвращаясь с улицы, будет проскакивать через переднюю, не глядя по сторонам, очень быстро.
Вот самое нехорошее место в новом обиталище и определилось. Осмотр дома окончен. Пора возвращаться наверх. Сейчас начнутся уроки.
* * *
Мадемуазель Бурде была старая дева, по-настоящему старая, лет сорока или пятидесяти. Лотти еще не научилась разбираться в оттенках пожилого возраста. У женщин он начинается много раньше, чем у мужчин, потому что — так говорила бабушка Матильда — мужчина подобен фрукту, а женщина цветку. Цветы увядают быстро, к тридцати дама уже напоминает засушенный бутон, еще быстрей отцветает не вышедшая замуж барышня.
Госпожа Бурде появилась, когда герр Финек и фрау фон Крастовиц не согласились ехать к французам — и слава богу: учитель бил по пальцам линейкой, а гувернантка, девочки прозвали ее «Гусыня», шипела и щипалась. Мадемуазель Бурде согласилась быть и учительницей и гувернанткой. Арифметику, историю и географию она преподавала скучно, из книг Лотти узнавала про эти увлекательные науки намного больше, но уроки натуроведения и Закона Божия были хороши. Должно быть, живя в высоких Альпах, лучше узнаешь природу и Всевышнего.
Герр Финек не разрешал задавать вопросы про Бога, требовал учить катехизис и псалмы наизусть, а мадемуазель давала домашнее задание: приготовить Господу вопрос и отвечала либо по Священному Писанию, либо сама. Поэтому Лотти часто думала про Бога.
Был у нее приготовлен вопрос и сегодня.
Сначала мадемуазель, как обычно, объяснила тему урока: «Цель человеческой жизни». И, тоже как обычно, начала вопросом к ученице:
— Ради чего, по мнению вашего высочества, живет человек?
— Смотря какой, — подумав, ответила девочка. — Короли — чтобы хорошо править, дворяне — чтобы верно служить королям, крестьяне — чтобы усердно трудиться, купцы — чтобы честно торговать. А принцессы — чтобы быть послушными и никогда не терять выдержки.
Она была довольна своим ответом. И учительнице он должен был понравиться, особенно про принцесс — Лотти повторила слово в слово то, что мадемуазель твердила по десять раз на дню.
— Нет. — Лоб госпожи Бурде, узкий и желтый между белым чепцом и большими железными очками, нахмурился. — Все люди — короли с принцессами, крестьяне, кто угодно — живут на Земле для одного и того же. Чтобы спасти свою душу. Бог простирает каждому с небес Десницу, но в ответ человек должен тоже протянуть свою руку, приподняться на цыпочки. Если дотянется и крепко ухватится — спасется. Нет — душа сорвется вниз, в темный подвал и будет ждать там, в тоске и ужасе, Страшного Суда.
Лотти содрогнулась, представив, как проваливается в погреба под парадной залой, про которые рассказал лакей. К серым мышам.
Потом учительница говорила, сколько в жизни соблазнов, отвлекающих человека от главной цели. Соблазн — это нечто плохое, представляющееся хорошим. А в помощь нам ниспосланы тяготы. Они представляются плохими, а на самом деле они — благо, только надо их не бояться. Бояться следует соблазнов.
— Запомните верное правило, которое всегда позволит отличить скверное от благого, ваше высочество. Всё скверное дается легко. Всё благое дается трудно. Потому что подниматься вверх труднее, чем скатываться вниз.
Когда пришло время задать приготовленный вопрос, Лотти спросила про то, о чем думала вечером, в чужом, новом доме, полном неизвестных опасностей:
