После гибели Марильяка королева-мать и Гастон пригрозили отомстить его судьям. Из Брюсселя в Пезена, резиденцию герцога де Монморанси, приехал аббат д’Эльбен, посланец герцога Орлеанского. Гастон сообщал, что в скором времени вступит во Францию во главе армии, набранной герцогом Лотарингским и испанцами. К заговору примкнул и единокровный брат короля Антуан де Море.
Любезный и обаятельный Анри де Монморанси, галантный кавалер, умел нравиться всем и не имел врагов. Зимой в его особняке в Монпелье или в замке Пезена устраивались балы, балеты и пиры. Отважный в бою, герцог, тем не менее, не хотел бы оказаться между двух огней. Он написал Гастону, чтобы тот не начинал действовать без сигнала, но нетерпеливый Месье уже в середине июня выступил в поход во главе наспех набранной армии из четырёх-пяти тысяч наёмников, за которыми шли по пятам две королевские армии под командованием маршалов Лафорса и Шомберга. Ришельё до последнего момента не верил, что Монморанси примкнёт к бунтовщикам, и поставил его в известность, что находится в курсе происходящего.
Гастон издал манифест, призывающий добрых французов присоединиться к нему, чтобы освободить короля из-под влияния Рищельё. Дижон остался верен монарху и не открыл ворота его брату. Гастону ничего не оставалось, как идти в Лангедок, и Монморанси захватило водоворотом событий. Он нисколько не обманывался по поводу того, чем рискует, и намеревался, если дела станут совсем плохи, предложить свои услуги шведскому королю Густаву Адольфу. 22 июля Штаты Лангедока, якобы в интересах короля, обратились к герцогу за военной защитой. По сути, это было объявлением гражданской войны. Однако эта инициатива не нашла поддержки у населения. Парламент Тулузы остался верен королю, а духовенство разделилось. Людовику было просто необходимо лично выступить в поход. Впрочем, предварительно он предложил брату забыть прошлое и вернуть ему все владения и доходы, если тот распустит войска.
Однако король ещё не добрался до Лиона, как маршал Шомберг 1 сентября разбил войска Месье и герцога де Монморанси под Кастельнодари. Это было даже не сражение, а стычка, напоминавшая рыцарский турнир. Герцог де Монморанси сражался в первых рядах, как настоящий рыцарь. Он получил более десятка ран, в том числе, в лицо, его конь рухнул на землю и придавил собой седока. Королевские офицеры дали ему последний шанс бежать с поля боя: они надеялись, что герцога подберут его солдаты, однако этого не произошло, и пришлось взять Монморанси в плен. Судьба была несправедлива к герцогу – он не скончался от ран, что было бы почётной смертью. А вот граф де Море был убит.
На следующий день войскам Шомберга пришлось снова сразиться с солдатами Гастона, но исход боя был предрешён. Месье отступил в Безье и отправил к брату парламентёра, прося помиловать Монморанси.
Тем временем герцога перевезли в Тулузу, где он должен был предстать перед судом парламента. Следственную комиссию возглавил Шатонёф, когда-то верой и правдой служивший отцу обвиняемого. На сей раз смертного приговора было не избежать: в отличие от Марильяка, Монморанси выступил против короля с оружием в руках, но он пользовался такой любовью и уважением, что для судей исполнение своего долга стало пыткой. Принцесса де Конде, сестра осуждённого, герцог Ангулемский, герцог Савойский, папа Урбан VIII и другие умоляли Людовика ХIII о пощаде, но тот был непреклонен. Переговоры с Гастоном завершились 29 сентября: Людовик соглашался простить лишь тех сподвижников Месье, которые находились теперь рядом с ним. Переговоры с принцем вёл сюринтендант финансов де Бюльон.
–Опыт научил меня, что никогда нельзя выступать против короля, – сообщил ему двадцатичетырёхлетний Гастон.
Ещё он заявил, что вельмож «нужно уничтожить сообща, грош им цена», а главная виновница всему – королева-мать, втянувшая его в эту ссору:
–Её упрямство наделало бед, а она теперь развлекается богомольем.
Подписав доставленный ему разговор, то есть, практически смирившись с гибелью Монморанси, Гастон решил отправиться в свой Орлеан. Ещё в Дижоне 23 октября он узнал о начале суда над губернатором Лангедока и тут же послал к брату гонца, умоляя о пощаде для герцога.
В это время сам Монморанси через конвоировавшего его капитана гвардейцев Шарлю попросил кардинала заступиться за него перед королём, обещая служить ему с честью до самой смерти. Рассказывают, что разговор с капитаном растрогал Ришельё до слёз, однако результатов не дал. В то же время, когда Людовик выходил из дворца архиепископа Тулузского или возвращался туда, толпа опускалась на колени и криачала:
–Пощады! Пощады!
Но король каждый день отвечал одинаково
–Пощады не будет, путь умрёт. Нет греха в том, чтобы предать смерти человека, который это заслужил. Я могу лишь пожалеть о нём, раз он по своей вине попал в беду.
Напомнив Анне Австрийской, что в прежние годы Монморанси был одним из её самых преданных поклонников, герцог д'Эпернон попросил её заступиться за несчастного. Королева колебалась, но потом всё-таки пообещала поговорить с Ришельё. Можно представить, что это стоило надменной испанке! Выслушав её мольбы, кардинал со слезами на глазах ответил:
–Я сочувствую господину де Монморанси, но ему не избежать смерти или пожизненного заключения.
После паузы Анна спросила, стоит ли ей обратиться с подобной просьбой к королю. Ришельё сразу придал своему лицу ироническое выражение:
–Мадам, вполне возможно, что Ваши мольбы произведут большое впечатление на разум короля, Вашего супруга: они могут даже побудить его удовлетворить Ваше прошение; тем не менее, мадам, я бы порекомендовал Вам хранить молчание, ибо насилие, которое Его Величество может применить по своему усмотрению, желанию и решению, возможно, приведёт к возвращению тяжёлой болезни, от которой король страдал в Лионе. Вы понимаете, мадам!
Намёк кардинала на то, что она больше переживает из-за Монморанси, чем из-за здоровья супруга, заставил королеву сомкнуть уста.
В некоторых мемуарах содержится упоминание о том, что в момент пленения на руке Монморанси был браслет с осыпанным бриллиантами портретом Анны Австрийской. Несомненно, Людовику об этом донесли. И хотя он заявил, что «не был бы королём, если бы позволил себе иметь личные чувства», современники считали, что этот браслет сыграл роковую роль в судьбе герцога…
Справедливости ради следует заметить, что Людовик тоже любил Монморанси и помнил о его заслугах, поэтому суровое решение далось ему нелегко. Капитану Шарлю, который принёс ему знак Ордена Свяого Духа и маршальский жезл осуждённого, а затем, упав на колени, вновь стал молить о пощаде, король ответил, не скрывая слёз:
–Скажите ему, что единственная милость, какую я могу ему оказать, – палач к нему не прикоснётся.
Утром 30 октября около девяти Анри де Монморанси привели во внутренний двор тулузской ратуши. Было довольно прохладно, но герцог остался в лёгком камзоле из тонкого белого сукна: свой расшитый золотом кафтан он, по традиции, отдал тюремщикам. Памятуя о том, как мучился Шале, для казни Монморанси решили использовать итальянское изобретение – острый топор, зажатый между двух деревянных стояков. Палач попросил позволения обрезать слишком длинные волосы герцога, чтобы удар надёжнее достиг цели. Герцог сам завязал себе глаза и лёг на плаху. Палач дёрнул за верёвку, топор упал, голова отделилась от тела. Убитый горем Лавалетт велел положить останки друга в свою карету и отвёз к месту захоронения.
Гастон 30 октября собственноручно написал королю и кардиналу, заклиная сохранить герцогу жизнь. Он был уже в Туре, когда узнал о казни Монморанси. Тогда Месье облачился в траур и снял с себя ленту Ордена Святого Духа.
–Я не уехал бы из королевства, если бы моя жизнь здесь была в безопасности, – заявил он своей свите.
12 ноября герцог Орлеанский отправил брату письмо, в котором заявил, что подписал соглашение в Безье лишь потому, что был уверен в помиловании Монморанси. Но поскольку все его «выражения покорности» ни к чему не привели, отныне он будет искать убежище за границей. На самом деле у бегства Гастона была иная причина. Его фаворит Пюилоран, на которого распространялась амнистия, неосторожно проговорился королевским представителям о помолвке герцога Орлеанского. В него вцепились мёртвой хваткой, и он выцыганил себе прощение лишь ценой точных сведений о тайном браке Месье. Когда Гастон узнал, что король и кардинал теперь в курсе его семейного положения, он собрал своих доверенных лиц, и те хором посоветовали как можно скорее ехать в Брюссель.
