18 июля имперские войска захватили Мантую, изгнав оттуда Карла I Гонзага. Но тут Людовик заболел и, оставив кардинала руководить всеми делами, 25 июля вернулся в Лион. На следующий день скончался Карл Эммануил и на отцовский престол взошёл Виктор Амадей, зять Людовика ХIII.

От плохих известий о состоянии здоровья короля Ришельё самому нездоровилось: ему делали кровопускания и промывания желудка. Предоставив отцу Жозефу вести переговоры с савойцами, в конце августа кардинал тоже поехал в Лион – якобы спасаясь от тифа, но на самом деле, чтобы противостоять влиянию Марии Медичи на короля. От его былого триумфа не осталось и следа: покинутый вельможами и ненавидимый народом из-за новых налогов, Ришельё пытался вернуть расположение королевы-матери, которая вновь обрела могущество.

Мария Медичи твердила сыну, что кардинал мешает ему исполнить королевский долг, заключающийся в том, чтобы избавить народ от тягот войны. Однако Людовик твёрдо заявил ей:

–Кардинал ничего не предпринимает без моего одобрения.

В начале сентября в Италии было заключено перемирие, но Ришельё продолжал гнуть свою линию. Королева-мать пустила в ход слёзы, а Людовику становилось всё хуже.

20 сентября он слёг, начались жар и дизентерия. Два дня спустя, направляясь из резиденции архиепископа Лионского, где он остановился, в аббатство Эне к королеве-матери, чтобы провести там заседание Совета, он почувствовал озноб и вернулся назад в карете. Мария Медичи перебралась к нему, и Ришельё – тоже. Врачи ежедневно делали королю кровопускание, но температура не спадала.

На тайных собраниях в покоях королевы-матери Ришельё уже вынесли приговор. Вотье, врач Марии Медичи, предложил отравить кардинала, а де Тревиль вызвался повторить подвиг де Витри, убившего Кончини. Советники же Марии Медичи предлагали отправить кардинала в ссылку. Зная об этих разговорах, Ришельё несколько дней почти ничего не ел и лишился сна, из-за чего исхудал, пожелтел и поседел. Его жизнь висела на волоске, как и жизнь короля, которого терзала жестокая лихорадка. Один раз, очнувшись от забытья, Людовик попросил брата:

–Пообещайте мне, что когда станете королём, то сохраните за кардиналом должность министра.

Но стоило ли верить обещаниям Гастона? Герцог де Монморанси предложил Ришельё укрыться у него в Лангедоке, но тот подумывал о том, чтобы бежать в Авиньон, в папские земли. Между тем король был не в силах встать с кровати. 25 сентября он попросил своего духовника отца Сюффрена вовремя предупредить его о приближении кончины, чтобы он успел исповедаться. В печальном исходе больше никто не сомневался.

Два дня спустя, в два часа ночи, король начал бредить. Едва он пришёл в себя, духовник предложил ему исповедаться. После этого Людовику стало лучше. По распоряжению кардинала Лионского, брата Ришельё, во всех церквях выставили Святые Дары и читали молитвы о здравии, а отец Сюффрен дал королю приложиться к мощам Франциска Сальского.

Полагая, что его конец близок, король попросил своего духовника от его имени попросить у королевы прощения за все неприятности, что он доставил ей во время их семейной жизни.

–Но эта августейшая принцесса, – свидетельствовал достопочтенный отец, – начала плакать и визжать с таким неистовством… что, казалось, была на грани обморока, из-за чего я не смог передать ей всё, о чём просил Его Величество…

Истерика Анны, несомненно, была вызвана крайним напряжением и страхом потерять корону. А ещё, возможно, угрызениями совести. По некоторым свидетельствам, она дала согласие выйти замуж за Гастона, когда овдовеет.

Суббота, 28 сентября, и ночь на воскресенье прошли спокойно, но около одиннадцати вечера наступил кризис. В понедельник за отцом Сюффреном прислали в три часа ночи, и по совету врачей он решился подготовить короля к «переходу в вечность». Тот снова исповедовался и причастился, в его комнате отслужили мессу. Весь об этом быстро облетела весь двор: вельможи, дамы, священники, министры толпились у дверей умирающего. По окончании службы Людовик ХIII велел открыть двери и впустить всех.

Король лежал на походной кровати. Профиль его заострился, кожа на лице и руках шелушилась, живот вздулся.

–Мне досадно, что у меня нет сил говорить, – слабым голосом произнёс Людовик. – Отец Сюффрен скажет за меня всё то, что я хотел высказать на смертном одре. Я прошу у всех прощения за нанесённые обиды и не умру спокойно, пока не узнаю, что Вы простили меня, и прошу передать то же всем моим подданным.

Окружающие рыдали. Анна Австрийская бросилась мужу на грудь, а прочие встали на колени:

–Это мы, сир, должны просить у Вас прощения, простите нас, сир!

–Если Господь оставит мне жизнь, я сделаю всё возможное, чтобы искупить свою вину перед Вами и предоставлю Вам всё, что Вы пожелаете…, – пообещал король жене.

После этих слов Людовик поцеловал её в губы, а Ришельё в лоб и велел всем выйти. Кардинал Лионский поднёс к губам короля большой серебряный крест, а врач в очередной раз вскрыл ему вену. В этот момент нарыв в нижней части живота прорвался. Живот опал и стал мягким. Священники упали на колени перед распятием. Почувствовав себя лучше, король потребовал вина.

Узнав о чудесном выздоровлении государя, Ришельё до самого вечера не выходил из своей комнаты, страдая от приступа жестокой мигрени. Он сам чуть не умер от всех этих переживаний. Но радоваться кардиналу было ещё рано.

Глава 11

День одураченных

Если в семь утра 30 сентября 1630 года Людовик практически умирал, то уже в десять вечера в присутствии обеих королев сам встал с постели, с аппетитом поел и прошёлся по комнате. Видя, что он пошёл на поправку, жена и мать решили напомнить ему об обещании, данном во время болезни.

–Я слушаю вас, – сказал король, который был ещё довольно слаб.

Обе женщины единодушно потребовали изгнания Ришельё.

–Это он поссорил нас, – заявила Анна Австрийская.

Её свекровь проявила ещё большую категоричность:

–Мы больше не хотим видеть этого Ришельё!

Пойманный на слове, Людовик вынужден был обещать, что избавится от первого министра. Но, желая выиграть время, добавил:

–Мы сделаем это, как только будет заключён мир с Испанией.

Обе королевы удалились, радуясь одержанной победе.

Что же касается Людовика ХIII, то он проклинал себя за то, что угодил в западню.

–В течение нескольких часов, – рассказывает очевидец, – он в раздражении рвал простыни.

–Неожиданно ему пришла в голову спасительная мысль, – добавляет Ги Бретон, – что он сможет отказаться от своего обещания под предлогом, что дал его, когда тяжело болел… На душе у короля полегчало. Более того, он испытал даже нечто вроде злорадства, что способствовало его быстрейшему выздоровлению…

2 октября король велел перенести себя в особняк Шапоне в квартале Белькур, и там принял решение отблагодарить Богоматерь за своё выздоровление. Тем более, что его собственная мать не столь трепетно заботилась о его здоровье, и вновь подступила к нему с обвинительной речью против Ришельё, который, дескать, затеял поход в Италию лишь ради собственной славы, подвергая опасности жизнь короля в крае, где бушевала эпидемия. Но Людовик уже давно не был мальчиком, боящимся порки.

–Кардинал не Господь Бог, а лишь один Бог мог предотвратить то, что произошло, – резко заявил он матери. – Но даже если бы он был ангелом, он и тогда не смог бы позаботиться обо всём с большей предусмотрительностью, и я должен признать, что это величайший слуга Франции, какой у неё только был!

Но чёрствая эгоистка Мария Медичи опять перешла в наступление и потребовала прогнать Ришельё. Не имея сил возражать, Людовик устало ответил:

–Вернёмся в Париж – посмотрим.

Однажды утром он потребовал гитару и велел всем оставить его одного. Заинтригованная Анна Австрийская спряталась за дверью и стала слушать. В течение нескольких минут король просто перебирал струны, а потом из-под его пальцев полилась красивая мелодия, под которую он стал негромко напевать. Тогда королеве стало ясно, что её муж сочиняет любовную песенку в честь Марии де Отфор.