В конце августа двор переехал в Фонтенбло, а 13 сентября отправился в Немур встречать кардинала. Приветствуемый толпой, Ришельё въехал в королевскую резиденцию в сопровождении придворных и, поскольку король был на охоте, сначала нанёс визит обеим королевам. Если Анна приняла его сдержанно, то Мария, не ответив на приветствие кардинала, смерила его презрительным взглядом, а потом вдруг резким тоном осведомилась о его здоровье.

–Я чувствую себя лучше, чем многим здесь этого хотелось бы! – ответил Ришельё.

Прибегнув к испытанному средству, он на следующий день попросил у Людовика ХIII позволения уйти в отставку. Король вновь был поставлен перед трудным выбором. Вечером того же дня он созвал Совет в Овальном зале и спросил в лоб Марию Медичи:

–Мадам, чем вызвано Ваше недовольство кардиналом? Ведь всеми нашими успехами внутри королевства и за его пределами мы обязаны его советам и смелым взглядам.

Воспользовавшись растерянностью матери, он затем стал журить её советников за то, что они настраивают свою госпожу против Ришельё, после чего призвал всех примириться. В отличие от своих советников, которые пошли на попятную, Мария Медичи отчеканила:

–Можете поступать, как Вам угодно, но только я больше не намерена прибегать к услугам кардинала и доверять ему!

В это время первый министр испанского короля граф-герцог Оливарес нарушил мартовский мирный договор и испанцы вновь осадили Казале. Итальянские послы просили Людовика ХIII лично возглавить армию и выступить в Пьемонт. Но король не решался покинуть страну, пока его брат был за границей. Мария Медичи тоже резко восстала против похода, потому что на юго-востоке Франции свирепствовал тиф. По счастью, у короля был Ришельё, который намекнул, что единственный способ ускорить дело – доверить экспедицию ему. Пока Людовик колебался, войска императора осадили столицу Мантуанского герцогства, а испанцы захватили Монферрат. В конце концов, король решил отправить вперёд Ришельё, а потом присоединиться к нему после примирения с братом, заявив:

–Раз испанцы хотят войны, они получат её по самые ноздри!

Королева-мать лично написала Гастону, обещая ему не только полное прощение Людовика ХIII, но и ценные преимущества, если он согласится немедленно вернуться во Францию. Сама устроившая эту ссору ввиду своего негативного отношения к Марии Луизе Гонзага, она хотела теперь предстать поборником примирения между своими сыновьями. Флорентийка торжествовала, когда в начале января 1630 года Гастон вернулся из Нанси в Париж, заключив с братом «договор о ненападении». После чего помчался к Марии Гонзага, проживающей в особняке Сен-Поль. Но черноокая брюнетка наотрез отказалась выходить за него замуж без согласия короля. И Гастон в смятении чувств снова умчался в Лотарингию.

Узнав в Гренобле, что герцог Карл Эммануил тоже не исполняет мирный договор, Ришельё с одобрения короля решил наказать его и 29 марта захватил савойскую крепость Пиньероль. Это была значительная победа. Людовик тоже рвался в Италию, но был вынужден дожидаться брата в Труа. В марте туда приехал двор и Анна Австрийская объявила, что беременна. Муж не знал, как угодить ей и спал с ней в одной постели. А 17 апреля, наконец, приехал из Лотарингии Гастон. Теперь король мог присоединиться к Ришельё. Но тут случилось неожиданное: Людовик влюбился в Марию де Отфор, юную фрейлину своей матери. Её бабушка в своё время была гувернанткой сестёр короля и представила двенадцатилетнюю внучку ко двору. А весной 1630 года ей уже исполнилось четырнадцать. Это был белокурый ангелочек с незабудковыми глазами и жемчужными зубками, с молочно-белой кожей и румянцем во всю щеку. К удивлению двора, Людовик ХIII, до того проявлявший равнодушие к женщинам, страшно смущаясь, попросил мать:

–Позвольте мне служить этой даме и говорить с ней.

После чего добавил:

–Поверьте, что у меня нет никакого дурного умысла.

Мария Медичи сделалась пунцовой:

–Разумеется, Вы можете говорить с дамами и служить им, как любой другой дворянин.

Воспользовавшись этим разрешением, король часто навещал Марию де Отфор, подолгу с ней беседовал, одевался в её цвета и даже старался принарядиться, чтобы выглядеть более элегантным. Правда, говорил с ней он больше об охотничьих собаках и ловчих птицах и не смел придвинуться к девушке слишком близко.

–Не позавидуешь Вам, мадемуазель де Отфор: король – святой, – насмехались над ней подружки.

И прозвали Марию «святая Отфор».

Людовик повеселел, забросил охоту и даже признался Гастону, что стал рыцарем фрейлины. При этом он не удержался от того, чтобы в очередной раз не прочитать брату нотацию:

–Я попросил разрешения у нашей матушки и поклялся ей, что не буду покушаться на честь мадемуазель де Отфор, а вот Вы, месье, поступаете наоборот…

Тем не менее, 23 апреля король выехал в Лион к армии. Через три дня в Дижоне в его честь был организован большой банкет. Местные дамы, проигнорировав королевский эдикт 1617 года, прибыли на праздник в сильно декольтированных платьях. Одна из них даже села за стол с обнажёнными грудями. Подобное бесстыдство настолько поразило короля, что он надвинул шляпу на лоб и на протяжении всего ужина не поднимал глаз от своей тарелки. Между тем легкомысленная дама продолжала вертеться, стараясь наиболее выгодно показать свою грудь.

–Людовик ХIII ни разу не взглянул в её сторону, – пишет Ги Бретон. – Но когда подали десерт, он медленно набрал в рот содержимое бокала и сильной струей выпустил вино на обнажённую грудь. Бедняжка тут же упала в обморок.

На следующий день король покинул Дижон и направился в Лион, где встретил весьма любопытную личность. Это был итальянец двадцати восьми лет отроду, приехавший во Францию по приказу папы с целью примирить воюющие стороны. Звали его Джулио Мазарини. Он воспитывался с детьми знатного итальянского семейства Колонна и получил блестящее образование: три года провёл в университете Алкала-де-Энарес в Испании, где изучал гражданское и каноническое право, и прекрасно говорил по-испански. Образование позволило ему стать секретарём папского нунция в Милане, а затем примкнуть к посольству легата в Монферрате. Игрок и женолюб, не лишённый талантов художника, Мазарини был ещё и способным дипломатом, обладавшим проницательным и аналитическим умом. Кроме того, он был наделён от природы поразительным обаянием и умел расположить к себе кого угодно.

Представляя его Анне, Ришельё мрачно пошутил:

–Полагаю, он понравится Вам, потому что похож на Бекингема.

В ответ королева раскрыла веер, чтобы спрятать за ним своё лицо.

Действительно, итальянец был как раз таким мужчиной, какие нравились Анне, – пылким, галантным и не скрывающим эмоций. Но вскоре он вернулся обратно в Рим, и у королевы даже в мыслях не было, что спустя пятнадцать лет она может влюбиться в него…

Ещё в Дижоне Людовик получил известия от Ришельё: одним из главных условий мирного договора с Испанией являлось возвращение Пиньероля. Заключать мир или продолжать войну? Кардинал оставил выбор за королём. Гастон посоветовал брату:

–Пиньероль не отдавать, Савойю завоевать.

Назначив герцога Орлеанского своим наместником в Париже, король 10 мая приехал в Гренобль, куда к нему из Италии прибыл Ришельё. В середине мая французские войска перешли границу Савойи, а уже в конце месяца всё герцогство было завоёвано. По мере продвижения своих войск Людовик вёл переговоры с противником через секретаря папского легата Джулио Мазарини.

В отсутствие сына и кардинала Мария Медичи вновь попала под влияние своих советников, которые настаивали на заключении мира, даже на невыгодных условиях. Её поддержала Анна Австрийская. После очередной неудачно завершившейся беременности королева неожиданно для всех (похоже, и для себя) сблизилась со свекровью – их объединяла ненависть к Ришельё, который держал от них в отдалении мужа и сына. Мария Медичи под предлогом недомогания дважды отказалась приехать в Гренобль, и Людовик решил сам навестить её в Лионе вместе с Ришельё. Поездка оказалась бесполезной, поскольку королева-мать и слышать не хотела о продолжении войны. Король поспешно вернулся в Гренобль.