Тихон ехал в поезде по Транссибирской Магистрали.

Как он здесь оказался, было непонятно. Еще раз огляделся по сторонам. В купе помимо него никого не было, на полу стояли большая ржавая канистра и вещевой мешок. Ружье висело на вешалке, лыж сибиряк не нашел. Открыв мешок, Тихон обнаружил там пять бутылок водки, большую коробку патронов, пачку нефтяных акций и папиросы со спичками. Кто их туда положил и как долго сибиряк на этом продержится, оставалось загадкой. Осмотрел канистру. Сверху на крышке стоял большой желто-черный знак. Подобные знаки были нарисованы повсеместно на их атомной станции, но Тихон все время забывал, что именно они обозначают. Сбоку черной краской, через трафарет, была нанесена надпись:

«ОТХОДЫ ЯДЕРНЫЕ. ДОСТАВИТЬ В БАЛАЛАЕВСКИЙ УТИЛИЗАЦИОННЫЙ ПОЛИГОН»

— Так вот, значит, куда меня отправили, — проговорил Тихон и присел на скамью. — Но почему меня?

Напрягся, пытаясь вспомнить вчерашнее. Всплыло из памяти лицо начальства, фраза «Ну что, за поездку!» Медведь на табуретке. Затем здание вокзала. Все говорило о том, его напоили, возможно, даже со снотворным — Тихон не помнил, чтобы раньше у него так болела голова, даже когда пил больше десяти литров.

— За что ж они меня так? — нахмурился Тихон, и в голове появилась мысль о мести.

Взять бы вот, повернуть назад, вернутся на станцию, да и вылить всю эту канистру на голову Иванычу. Пусть знает, как насильно мужиков в другой город отправлять, а уж мутирует — не мутирует, это Тихона не касается. Мог бы, если уж на то пошло, Вову с канистрой отправить — тот здоровее, и вооружен лучше. К тому же у Тихона работа ответственная — ему надо за приборами следить, нет ведь, посадили теперь вместо инженера медведя непутевого — того и гляди, вся станция на воздух взлетит.

С другой стороны, в командировке были свои плюсы. Тихон с самого приезда в Сибирск не выезжал из города, а память о молодости, когда он жил далеко отсюда и видал, наверное, другие земли, давно стерлась. Так хоть мир повидает. К тому же рано или поздно наступает момент, когда хочется отдохнуть от любой работы, и такой возможности можно было только радоваться.

Несколько приободренный этой мыслью, Тихон поднялся и вышел из купе.

Никаких других звуков, кроме ритмичного стука колес, не было слышно. Сибиряк решил посмотреть, есть ли у него попутчики. Соседние два купе были пустыми, а в третьем от начала вагона спал какой-то пьяный солдат. На полу валялась бумажная папка с надписью «Совершенно Секретно!». «Может быть, он знает, где мы сейчас находимся», — подумал мужик, и толкнул солдата в бок. Тот пробормотал что-то про ядерные секреты и снова заснул.

Оставался один способ узнать, где сейчас едет поезд и долго ли еще до Балалаевска. Тихон повернул в коридор и направился к машинисту.

3. Поезд

В кабине машиниста было жарко. Сам машинист был с длинными густыми усами и почему-то не носил бороды. Видимо, потому что пекло от котла. Рядом на маленьком табурете сидел истопник, он же помощник машиниста, тоже безбородый.

— Утро доброе, — поздоровался Тихон и протянул руку.

— Доброе-то оно, конечно, доброе, только совсем не утро, — сказал машинист и поздоровался с сибиряком. — Сейчас, почитай, десять часов вечера. Хотя, кто его сейчас разберет — утро оно, или, скажем, вечер? Когда солнце непонятно в каком месте находится.

— Меня Тихоном зовут, отчества нету. Не скажешь, давно ли от Сибирска отъехали? Вернутся не поздно?

Машинист расхохотался, а истопник глупо хихикнул и замолчал. Еще бы, ведь он истопник, ему много говорить не положено.

— Леонидыч меня звать. А про то что вернутся — это ты лихо загнул, да. Хотя… если по-другому посмотреть, рано или поздно мы, конечно, повернем. Только случится это не раньше Владивостока, а до него еще, почитай, двенадцать тысяч верст пути. Это, значит, еще суток шестнадцать, ежели без остановок. Сибирь она большая. А откуда ты такой взялся странный, вагон какой?

— Второй, — сказал Тихон, а сам нахмурился.

— Во втором, значит. А я уж тут про второй-то вагон и забыл совсем. Думал, молчат, за едой не ходят, так и печку у вас топить не надо. Вторые сутки уже, почитай, едем.

— Меня сюда насильно посадили, — признался Тихон.

— Я видел, — пропищал тонким голоском истопник. — Его сюда два мужика занесли, один здоровый с пулеметом, а у второго борода рыжая.

«Вова и Василич», — понял Тихон и захотел спросить истопника, не сказали ли они ему чего, но машинист рявкнул:

— Помолчи, истопник! Лучше проверь котел и принеси нам водки. И печь растопи во втором.

Мужичок поднялся с табуретки и убежал, а Тихон вспомнил про голод и спросил:

— Да, а покушать у вас есть?

— Есть, а как же.

Тихон повеселел.

— А что есть?

— У нас на железной дороге одна еда — пельмени. Медвежатину не положено.

Вот это да, подумалось Тихону — пельмени! В Сибирске пельмени выдавались по талонам, и то — только в праздники, потому считались деликатесом.

Пока в большой кастрюле варилась еда, Тихон сидел вместе с машинистом, пил водку и смотрел вперед, на магистраль. Одинокие фонари стояли через каждые полкилометра, в остальное время единственным источником света оставалась тусклая лампа, которая свисала на проводе с потолка и гасла при сильных толчках. За окном проплывали ели и сосны, сосны и ели, и ничего больше. Сибиряк спросил:

— А каково оно, на железной дороге работать? Тяжело?

— Ну, это смотря когда, — сказал Леонидыч и пригладил усы. — Если, к примеру, летом или весной — то оно, конечно, тяжело. Тут и лоси мигрируют, и бродяги лесные вдоль Магистрали шастают. Волки, опять же. У военных учения, едешь вот так вот — а перед тобой кто-то спьяну бомбы с самолетов сбрасывает. А зимой — ты погляди, сколько народу в поезде — ну не больше десяти человек на все пять вагонов! Все по домам сидят, на печках. У кого телевизеры есть — те сидят, телевизеры смотрят, остальные водку пьют, ну это понятно. Не ездит никто. Потому проблем мало. Одно плохо — холодно, больше спиртного расходуешь.

— Это да… Сложно поездом управлять? — спросил Тихон и вгляделся в приборы. — Просто я инженер, мне это интересно.

— А что им управлять? Знай себе только на станциях тормози, да потом пару поддавай. Дорога-то до Владивостока прямая, без поворотов. Развилки только у вокзалов. Ночью истопник все за меня делает. А если про приборы… Никогда я в этих приборах ничего не понимал. Да и никто, мне кажется, в них не понимает, в приборах этих. Зачем это нужно?.. Только сами ученые, что их выдумали — те, ясно дело, понимают, им это по душе. Вот ты инженер — ты разбираешься?

— А что в них разбираться, — пожал плечами Тихон, вспомнив свой пульт управления на атомной станции. — Все равно зашкаливают. Лишь бы лампы красные не мигали.

Машинист согласно кивнул, пригладил усы и налил в алюминиевые кружки водки.

4. Попутчики

В поезде, как позже выяснилось, ехало девять человек, не считая Леонидыча с истопником. Есть пельмени все ходили в разное время, но с некоторыми все же Тихон успел пообщаться.

В первом вагоне ехали трое рабочих из Секретного Военного Завода. Когда инженер вошел в их купе, они вели какую-то бурную дискуссию с использованием профессиональных выражений.

— Так я потом эту… в ту… штуку и того, вставил, что,… не так надо было, скажешь?

— Ага,… он! А то что,… та… штука с той… по размеру не подходят, ты знаешь?

— Не слушай ты его, все правильно, та… с той… круглой,… конечно, не подходят, но в технологиях в этих… сказано ведь — обработать напильником можно, а потом — … ! И все подошло, я пробовал.

— Пробовал он! А контролёр потом проверит, спросит: «Так,… ты,… какого… это самое, на…… напильником обтекатель обрабатывал?» Что ты ему скажешь,… что в технологиях,… написано? Во всех технологиях,… про напильник этот… написано, ну и что с того?

Долго сидеть с ними Тихон не стал — их разговор был ему совершенно непонятен, к тому же они были столь увлечены беседой, что общаться с инженером явно не желали.