— Вообще-то я не рыбак, — признался тот, — едок, скорее. А поклёвка… сами увидите. Как раз к ухе подоспели.
— То есть как? — усаживаясь на корме, лицом к парню, Глеб взглянул на него удивлённо и замер: из-под мохнато-чёрных ресниц на него смотрели серые, очень знакомые и, как ему показалось, узнавшие его глаза. Первое, что подумал: из Антошкиных приятелей, не иначе, из тех длинноволосых с гитарами и магнитофонами, что толкутся у него едва ли не каждый день. Догадка мелькнула, но почему-то не успокоила: не отпускали, странно напоминали кого-то эти приветливо улыбающиеся глаза. — Интригуешь, брат, — усмехнулся он, — или разыгрываешь насчёт ухи-то?
— Серьёзно вполне, вот увидите.
— Ну-ну, — Глеб похмыкивал озадаченно, не сводя с него глаз, и новая догадка, вернее, предположение, почти невероятное, вдруг возникло у него. Такое невероятное, что, едва подумав об этом, он, сам не понимая отчего, заволновался, стал подгонять замешкавшихся на берегу мужиков, стал неестественно бодрым голосом покрикивать на них, «командовать парадом». — Мужики, — кричал он, — кончай базар, нас уха ждёт, уха, говорю, остывает. Чего вы всё возитесь…
И по-приятельски подмигивал этому пареньку, как бы вступая с ним в некий молчаливый тайный сговор, и всё острил над нерасторопными своими приятелями, над неуклюжестью Кашкова, который никак не мог забраться в лодку со своей гармонью, и над Сергеем, журавлём расхаживающим возле лодки в своих «адидасах», будто готовящимся к рекордному прыжку, а на самом деле озабоченным, как бы не замочить свои новые кроссовки, не зачерпнуть ногой воду.
Всё это видел Глеб, всё подмечал и хохотал до слёз вместе со всеми, может, даже громче, чем все, но и другое он видел теперь, чего не видели остальные — что этот парень в потёртых белёсых джинсах, который сидит перед ним на вёслах, что он… Да нет, теперь у него даже сомнений не было, он был уверен, что не ошибся, и ничего невероятного, как показалось ему сначала, ничего неожиданного или странного в этом нет, всё просто, всё объяснимо. Кроме, пожалуй, одного: с кем он приехал сюда, как отыскал этот остров?
Тут же припомнил рассказ Михаила: лодку-то у него просили двое, и одного из них он, помнится, назвал давним знакомым… Так вот этот давний знакомый, кто он?.. Конечно, не было ничего проще, как взять и расспросить вот этого паренька, а заодно и раскрыть свои карты перед ничего не подозревающими друзьями, поднести им этот сюрприз и понаблюдать за прекрасным эффектом: вот, мол, как мы вас!.. Всё это он успел прокрутить в голове и даже представил лица своих ошарашенных друзей — любопытная могла получиться картина.
Но что-то удержало его. Может, тайный этот сговор, который за короткие минуты молчаливого их общения, похоже, возник меж ними. И ещё он заметил: парень как будто и сам догадался о том, что этот бородатый дядя, что называется, «вычислил» его и теперь, как видно, рад был этой тайной меж ними игре, когда двое понимают друг друга, а остальные ни о чём не догадываются.
И всё-таки было искушение хоть как-то, каким-нибудь полунамёком, осторожным каким-то словом проверить свою догадку, и это желание не давало Глебу покоя, и он непоседливо ёрзал на лавке, поглядывал на своих ни о чём не подозревающих приятелей, тихонько посмеивался, предвкушая скорую и ему самому ещё неясную развязку.
А парень тем временем старательно, налегал на тяжёлые самодельные вёсла, осевшая под тяжестью здоровых мужиков лодка с трудом подвигалась против течения. На лбу у гребца выступила испарина, и мозоли, похоже, начинали жечь ладони, и он всё перебирал руками, всё старался ухватиться поудобнее за гладкую рукоятку весла.
— Ты, Алексей, глубоко-то не загребай, — неожиданно для себя Глеб вдруг назвал его по имени, спохватился, но тут же понял, что получилось всё очень ловко: для Алёшки проговорился, а для них-то нет. — Это хорошо, когда уху хлебаешь, поглубже зачерпывать, а веслом… Поверху, поверху надо. — И предложил: — Давай-ка я рядом сяду.
— Да нет, дядя Глеб, — вознаградил он его в ответ, — тут уж немного, я догребу.
— Давай, давай, на пару-то веселее.
Алёшка подвинулся к борту, освободив рядом место для Глеба, и тот подсел к нему, азартно крякнув, поплевав на ладони, взялся обеими руками за весло, взглянул на недоуменно притихших приятелей.
— Что, мужики, озадачились? Своих не узнаёте? Тогда знакомьтесь, — он кивнул на прижавшегося к его плечу Алёшку, — Алексей Юрьевич, как я понимаю, собственной персоной. Парамонов-младший, стало быть. Прошу любить и жаловать.
А на берегу, на острове, на том самом месте, где когда-то они разбили свой лагерь, вовсю горел костёр. Весело горел, жарко. И у костра с котелком в руке стоял человек то ли в шляпе, то ли в панаме защитного цвета, из-под коротких полей которой посверкивали на солнце очки. Он стоял и колотил по котелку деревянной ложкой.
— Дядя Паша на уху скликает, — объявил Алёшка радостно. — Я ж говорил, уха ждёт!
Пашка Сенин, живой и здоровый, ждал их на острове.
11
В пятницу, уже под вечер, он приехал в Поволжск, устроился в гостинице «Центральная» и сразу же позвонил Лере. И был, конечно, удивлён, когда услышал в трубке её неожиданно-радостный голос:
— А говорили, тебя нет в городе. Как я рада, что ты позвонил.
Говорила так, будто ждала его звонка и, похоже, действительно была ему рада, и это тоже показалось Павлу Сергеевичу странным. Сам-то он приготовил себя к другому, полагал, что и на этот раз всё будет так, как прежде, что опять он услышит те же вежливо-предупредительные слова, произносимые с лёгкой досадой: мол, спасибо, что вспомнил, но если опять о том же, то лучше не надо… Потому и не строил особых иллюзий: получится — ладно, а нет… Жаль, конечно, хорошая идея пропадает!
И вдруг — такие перемены…
А идея заключалась в следующем. Вот отснимет он свой афганский фильм, вернётся в Москву и, прежде чем сесть за монтаж и вообще уйти с головой в работу, махнёт на два дня, как обычно, в Поволжск, позвонит Лере и уговорит её отпустить Алёшку с ним на остров. В кои-то веки, думал он, может, один-единственный раз, мало ли, как дальше жизнь у них сложится… Вот такое желание вынашивал Павел Сергеевич Сенин.
Но сначала был этот фильм. Он задумал его давно, ещё на третьем курсе, и отчётливо помнит, как и с чего это всё началось. Тогда к ним во ВГИК, на встречу со студентами-документалистами, приехали ребята, отслужившие в Афганистане. Он помнит, как на сцену в небольшом просмотровом зале поднялись и расселись за столики гости, человек пять или шесть, совсем ещё зелёные солдатики; они сидели в новеньких парадных кителях, боевыми орденами и медалями посверкивали, брали друг у друга микрофон и, смущаясь, заикаясь от волнения, рассказывали о том, как выполняли интернациональный долг, как помогали дружественному афганскому народу отстаивать его революционные завоевания…
Вот такими примерно словами, без особых эмоций, без намёков на личные заслуги и собственный героизм, очень скромно и просто: да, пришлось, мол, повоевали… А награды за что? Так за это вот самое — что пришлось воевать.
Впрочем, дело было не в том, что и как говорили они, — тут всё ясно как божий день: говорили, конечно, хуже, чем воевали. И не это тревожило Павла Сергеевича. А встревожило, даже взволновало одно открытие, неожиданно сделанное им самим. Выходило, что он, Павел Сенин, снова, как и сорок с лишним лет назад, ухитрился за чьими-то спинами в тылу отсидеться. В прошлый раз, на минувшей войне, по малолетству не успел — за него отец отстрелялся, а теперь, получалось, опоздал, теперь пацаны эти, считай, его сыновья, под пули попали… Потому так тошнёхонько, так неловко было ему в тот вечер сидеть в первом ряду, мужику здоровому, и слушать этих парней.
Не тогда ли, не после ли той встречи и пришла к Павлу Сенину, будущему режиссёру-документалисту, упрямая эта мысль: сделать фильм вот об этих ребятах, рассказать, какие они, нынешние, из восьмидесятых, — пусть посмотрят на них отцы-матери, учителя бывшие пусть увидят и девчонки, невесты будущие… Пусть останутся эти парни в нашей истории, для детей и для внуков, и на завтра, и на многие годы… Чтобы кто-то, сидя потом в кино или дома у телевизора, мог вот так же, как он однажды, вдруг воскликнуть: «Смотрите, это же мой отец!»
