К этим бедам прибавилась и ещё одна: на полдороге — уже на большой воде — забарахлил мотор, и они больше часа, промокшие и продрогшие, шли на вёслах под дождём, попеременно меняя друг друга, пока Пашка безуспешно ковырялся в движке. Впрочем, забарахлил-то он ещё раньше, на лодочной станции, и кто-то из них, уже сидя в лодке, обронил не очень уверенно: а не отложить ли, мол, экспедицию до лучших времён, ввиду, так сказать, технической неподготовленности судна… На что Пашка хмуро изрёк: мол, баба с возу — кобыле легче. Устыдил паникёра, одним словом. И всем, помнится, стало неловко, и все решили держаться до конца.
И продержались, и добрались с грехом пополам до острова. И снова горел костёр на берегу, а кругом, развешенные по кустам, сохли промокшие штормовки и куртки, и всё как будто вошло в привычную колею. К тому же и дождь перестал вскоре, и даже солнышко прорезалось из-за поредевших туч, а ближе к вечеру, ещё не стемнело, вдруг соловей подал голос. Сначала один, потом другой, и вдруг такое началось… Видно, из-за дождя пропустили свой утренний сеанс и вот, будто навёрстывая упущённое, ударили ошалело в мокрых ещё черёмуховых зарослях и не умолкали потом до самого утра.
Вот, собственно, и всё, что было… Если не считать, конечно, того дурацкого разговора у костра, едва не окончившегося дракой, о чём никому из них, ни Глебу, ни Митьке, ни Серёге тем более, вспоминать не хотелось. Да если б и захотели — вряд ли им удалось теперь, через столько лет, восстановить в подробностях события той далёкой ночи, если уже тогда, на другой день, они с трудом могли припомнить всё, что меж ними произошло. Тошнёхонько было с утра, это точно, и головы болели у всех. Один Пашка, помнится, был в порядке, хотя и хмурый был как чёрт, ни с кем не разговаривал почему-то и очень скоро засобирался домой, стал и их подгонять, словом, подпортил им всю обедню…
А началось-то всё с безобидной в общем-то шутки… Заговорили о женщинах, о том, кому какие нравятся, — обыкновенный в общем трёп, ну а он, Серёга то есть, возьми да и спроси у Митьки: мол, сколько раз он изменял жене? А Глеб ещё переспросил: мол, чьей жене-то? Рассмеялись. Серёга уточнил: своей, мол, разумеется. На что Митька простодушно ответил: а зачем, мол, ему изменять, мол, от добра, добра не ищут.
С этого и началось…
— Нет, вы слыхали, — похохатывал Серёга, — какие люди живут среди нас, какие люди! А мы не пишем о них, не замечаем…
— Ну ладно, — согласился Глеб, — это ещё не геройство, а до Татьяны-то у тебя был кто-нибудь?
— В каком смысле? — не понял Митька.
— Да в том самом, — Серёга покатывался со смеху, недоумённо разводил руками, дивясь на Митьку, — в прямом.
— А у нас проблема так не стояла, — признался Митька, — мы с Татьяной всю жизнь рядом жили, окна в окна, огород в огород.
Тут Серёга и вовсе зашёлся от смеха: схватился за живот, плакал, утирая рукавом слёзы, и покачивался, сидя на стёганке, взад-вперёд.
— Ну, братцы, сил моих нет, — причитал он, — да что ж это делается! А по другим огородам, — не мог уняться он, — по другим-то, по соседним, неужели не шастал? Неужели и не тянуло ни разу?
— За яблоками… Сколько угодно.
Митька, по-прежнему невозмутимый, лишь снисходительно посмеивался, глядя на то, как Серёга исходит слезами.
— А может, у него тот самый случай, — высказал предположение Глеб, — стопроцентное, так сказать, попадание… Две половинки сходятся в одно целое. Бывает же такое.
— Литература это всё, — продолжая смеяться, отмахнулся Серёга, — красивая сказочка для детей младшего школьного возраста. Ты это Антошке своему расскажи. Обхохочется…
— Вот так мы и растим молодых циников, — сказал Глеб, — а потом удивляемся, откуда у них это.
— Не от этого, — возразил Серёга, — а от наших красивых сказочек, от того, что мы с детства пудрим им мозги, а сами…
— А что мы, — нахмурился Глеб, — и кто это мы, чего ты за всех-то?..
— Да брось, — Серёга уже отсмеялся, но продолжал вытирать глаза рукавом, — будто не понимаешь, о чём я… Ну ладно, Митька, бог с ним, может, у них в деревне и все такие, хотя свежо преданьице… А ты-то чего, кого обманываешь? Тоже туда же, непорочным прикидываешься.
— Может, хватит? — тихо попросил Глеб. — Я же в твою душу не лезу.
— А я не о душе, — усмехнулся Серёга, — я о теле… чего ты завелся вдруг? Ты эту лапшу дома своей жене на уши вешай… насчёт своей праведности, а мне-то зачем… Я же не собираюсь докладывать твоей Ирине о твоих похождениях…
— Я ещё раз предупреждаю, — Глеб сделал попытку подняться, но Митька, сидевший рядом, удержал его за плечо.
— Парни, кончайте, — попросил он и оглянулся на Пашку, который в это время возился в сторонке у самовара и не участвовал в разговоре, — нашли, о чём…
Назревала, назревала ссора, и Пашка, как ни старался отстраниться от этой пустой болтовни у костра, всё же уловил, почувствовал это. Он увидел, как, оттолкнув Митьку плечом, Глеб поднялся над костром и шагнул к Серёге, сидевшему по другую сторону с кружкой чая в руке.
— Мужики, побойтесь бога, — Пашка встал между ними, — сами клятву давали не гадить на острове. Хоть память не оскверняйте…
Накинув на плечи стёганку, он ушёл от костра и где-то пропадал с полночи, то ли возле донок своих сидел, то ли просто бродил по берегу. А утром, они ещё глаза не продрали, ещё храпели в палатке, он стал собираться домой…
На этом тогда всё и кончилось…
10
На семьдесят восьмом километре, отмеченном указательным дорожным знаком, которого ни Глеб, ни другие пассажиры, похоже, не углядели, Петрович неожиданно притормозил машину и, повернув направо, съехал на песчаный просёлок. По тому, с какой уверенностью, как привычно он сделал это, наблюдательный Глеб успел определить, что эту повёртку Петрович усвоил неплохо, видно, не первый раз поворачивает здесь.
Желая проверить свою догадку, взглянул на Сергея, но тот то ли вздремнул, то ли задумался о чём-то — никак не отреагировал на этот самостоятельный маневр водителя — сидел как ни в чём не бывало. Похоже, во всём привык полагаться на Петровича.
Да и сам Петрович вёл себя как-то уж очень невозмутимо спокойно — пылил и пылил себе по просёлку, потом и приёмник включил — решил развлечь притомившихся и вновь попримолкших пассажиров. Крутанул ручку настройки, и в машину ворвался голос Пугачёвой: «Лето, ах лето, лето звёздное, будь со мной…»
Сергей очнулся, покосился на Петровича, проворчал недовольно:
— К севу не приступили, а она… — Пугачёву имел в виду. — Нам бы её заботы!
— Каждому своё, — Кашков решил заступиться за певицу, — одни пашут, другие пляшут.
— Вот именно, — пробормотал Сергей, — забыли, как деды-прадеды жили! Сначала вспашут, потом посеют, потом урожай соберут, а уж потом… Не много ли плясунов да певунов у нас развелось! — Оглянулся на Глеба: — И стихотворцев, кстати, тоже. Все в поэты, гляжу, подались, кто только не пишет, и пенсионеры, и генералы в отставке. Газету завалили стихами. Так и подписываются: генерал в отставке такой-то… Мол, имейте в виду. Кстати, сколько их нынче у вас?
— Кого, генералов? — спросил Глеб.
— Поэтов, — Сергей усмехнулся.
— Хороших немного. Хотя каждый метит в генералы.
— Ну вот! — подхватил Сергей. — А пахать некому.
— А чего ты негодуешь, — сказал Глеб, — мы-то с тобой в пахарях тоже не ходим. И не сеем, и не пашем… Тоже, выходит, чужой хлеб едим?
— Нам, между прочим, песня строить и жить помогает, — примирительно сказал Кашков. И вдруг вспомнил: — Вы лучше скажите, как мы на остров с вами попадём?
— А это ещё зачем? — Глеб изобразил крайнее удивление. — Так хорошо сидим… Вот попросим Петровича, чтобы он скинул нас где-нибудь на обочине. Посидим, погреемся на солнышке, ты нам сыграешь задушевное что-нибудь, и по домам.
— Я серьёзно, — не поддержал шутку Кашков, — нужно плавсредство искать, лодку какую-нибудь, без неё вся идея насмарку.
