Кажется, он и теперь ещё надеялся: вдруг ошибся дядя Фёдор? У страха глаза велики!

— Вот, вот, — проворчал дядя Фёдор, — явись к ним и расспроси, откуда и кто они такие? Они тебе живо расскажут, выложат всё как на духу.

Однако, подумав, согласился: другого выхода не было.

— Сам, что ли, пойдёшь? — спросил он у Алёши. — Или как… решать будем?

И опять поглядел на тётю Полю, будто она была у них за главного.

— Конечно, я, — торопливо ответил Алёша и опять зашарил глазами по кустам, отыскивая запропастившуюся пилотку, словно только за ней и дело стало. — Куда же она могла подеваться?

— Да оставь ты её, — сказал дядя Фёдор. — Голова на месте — и ладно. Было бы на что надевать.

— Это верно, — усмехнувшись, согласился Алёша и провёл ладонью по стриженым волосам.

Было решено переждать немного: не вылезать же на дорогу за ними следом. Поснимали ребят на землю, и тётя Поля, раздобрившись от жалости, достала из узелка всем по яблоку.

Тихо было в лесу. Только листья осенние, сухо шурша по веткам, опадали с деревьев. Но и в этой чуткой тишине, казалось, не было теперь покоя. Чудилось, что и лес, охваченный близкой бедой, настороженно прислушивается, ждёт чего-то недоброго.

Алёша заметно нервничал. Пытаясь скрыть своё волнение, он какое-то время ходил в сторонке, долговязая его фигура то и дело мелькала меж кустов. Наконец, не выдержав, он подошёл к дяде Фёдору:

— Может, пора? Пойду потихоньку…

— Погодь маленько, — удержал его дядя Фёдор. — Теперь чем тише едешь, тем… сам знаешь. А пока, — он вынул из кармана кисет, — давай-ка посидим да покурим на дорожку.

Закурили. Затянувшись раз-другой, Алёша поднялся, отошёл в сторону.

— А знаешь, Фёдор, — тётя Поля подошла и присела рядом с шофёром, — знаешь, о чём я вспомнила? — Она помолчала, задумчиво глядела туда, где за кустами взад-вперёд ходил, покуривая, Алёша. — Вот ты парнишку-то давеч подтолкнул: иди, мол, проведай, как там и что, вот я и вспомнила… как ты Михаила моего, дело, конечно, прошлое, молодое, заместо себя нашим парням под кулаки послал. Знал, что побьют, а послал, не пожалел.

— Эн ты куда хватила! — от неожиданности дядя Фёдор даже задохнулся дымом. — Не пойму тебя, Полина, к чему ты всё это? Я ж не толкал его, сам попросился. — Он не о Михаиле, а об Алёше говорил. — Кому-то же надо. Я при машине, сама посуди, ты вот при детях, кого ещё пошлёшь? — Помолчал, похоже, в который раз возвращаясь памятью к давней истории. — А ты, гляжу, всё на своё выводишь, всё тянешь за один конец, и не пойму, о чём теперь-то жалеешь.

— Жалею? — раздумчиво отозвалась тётя Поля. — О чём?

— А шут тебя знает. Может, о том, что не сам я тогда к тебе пришёл? — будто шутя, говорил он. — Может, об этом?

— И-и-и, — протянула тётя Поля удивлённо, — эк куда тебя занесло! Я далеко, а ты ещё дальше. — Тоже усмехнулась, печалясь о своём, невозвратном. — Кто пришёл, тот и нашёл. Нет, не о том тебе помнилось, Фёдор, не о том.

— Знаю, что не о том, — согласился он и вдруг спросил: — А хочешь, скажу, о чём?

— Скажи, коли духу хватит.

— А о том, что я вот живой сижу тут с тобой рядом, а Мишка, братан мой…

— Опомнись, — тётя Поля даже отшатнулась от него, — как язык-то у тебя повернулся!

— А ты погодь меня в нечестивцы-то, дай досказать, коль уж начал, потом и суди. Я ж чую, что ты подумала обо мне: мол, Михаила нет, а я живой, вроде как я его снова в драку послал, а сам опять в стороне остался. Разве не так? Я ж вижу, все мысли твои гадаю наперёд.

Он замолчал, и она сидела молча. Тягостным было молчание. И Фёдор чувствовал, что попал в точку.

— Что Михаила нет и не будет, — призналась наконец Полина, — это горе. Видит бог и другое — горе, что не он рядом сидит. За ним бы как за каменной стеной, а с тобой мне и за себя, и за них, за ребятню нашу, страшно. Ненадёжный ты, Фёдор, вот что я скажу. А что другое, так это почудилось тебе.

— Ну, а солдатиком этим попрекнула зачем? — с обидой спросил Фёдор. — Чего с ним сдеется? Посунется на дорогу, глянет, да и назад. Делов-то! Мне б его ноги, я бы и сам, а ты, уж коль зашёл такой разговор, ты о себе бы подумала. Сама-то как дальше будешь? Всё с ними или как?

— Мне жить, моя и забота. И ты, Фёдор, не думай обо мне — видит бог, дорожки наши разные. Как разошлись тогда на том мосточке, так и пошли по разным берегам. Вроде и рядом, а не сойтись. И будет об этом.

— Вот и возьми её, — будто жалуясь кому-то, подосадовал в сердцах дядя Фёдор. — Ей про попа, а она про дьякона. — И вдруг сказал, как отрезал: — Ты, Полина, что хочешь думай, только судьбу нашу нам с тобой не объехать всё равно.

— Ты это о чём?

— А всё о том же… Об нас с тобой. Судьба-то, грю, видать, сама за нас всё решает. Мы так, а она эдак, по-своему то есть.

— И как же это она?.. — насторожилась тётя Поля.

— А вот так… В жизни нас не свела, а вот теперь… Помирать-то не иначе вместе придётся. Вот я о чём.

— Ты что, в уме ли! — будто отмахиваясь от страшного наваждения, тихо охнув, сказала тётя Поля. — Что мелешь-то! Или от страха совсем одурел, старый!

— Да не шуми, не маши руками, — перешёл вдруг на шёпот дядя Фёдор, — сама не видишь, куда зашло всё. Это им, малым, не понять, а я-то вижу. Так что вместе, как ни кинь… А мне, поверишь, и на том спасибо… Хоть так, а всё ко мне она в конце концов повернулась, судьба-то.

— Не бога, так их бы хоть постыдился, детей сиротских, — почти упрашивала его тётя Поля.

— Вот пусть он, бог твой добрый, о них и соображает, коли о нас думать не хочет.

Тётя Поля молчала.

Случайно оказавшись рядом, Надя затаилась в кустах — ни шелохнуться, ни уйти, сидела, оцепенев от чужой, нечаянно подслушанной тайны, веря и не веря тому, что узнала.

15

А через полчаса, когда Алёша подошёл к ней и произнёс негромко: «Ну, я пошёл», — она сказала ему:

— И я с вами. — Увидела его испуганно-радостные глаза, а в них молчаливый вопрос, обращённый уже к тёте Поле, как будто ей предстояло решать: идти Наде с ним или нет. — И не спорьте, — Надя тут же поспешила опередить её возражения, — так будет лучше…

В эту минуту она и себе бы, наверное, не смогла объяснить: кому же от этого лучше. Просто представила вдруг, как всё это будет: Алёша уйдёт, а она станет ждать его… И не наступившее ещё ожидание уже тяготило её.

Тётя Поля поначалу и слушать не захотела. Сказала коротко, как отрезала:

— И не выдумывай, девка. Выбрось из головы.

Но неожиданно дядя Фёдор вмешался. Чем взял — поди отгадай! Но вот задел, видать, какую-то ниточку, уж не от того ли мосточка протянутую.

— А ты за Михаилом не пошла бы? — взглянув исподлобья на тётю Полю, неожиданно спросил он. Та даже не нашлась, что ответить, а Надя покраснела отчего-то и вдруг подумала о том, что дядя Фёдор знает о ней что-то такое, чего никто — ни тётя Поля, ни Алёша, ни даже она сама — вообще ни одна душа ещё не знает и не догадывается. Видно, это её и смутило… А дядя Фёдор принялся объяснять, как бы спасая Надю от смущения. — Ты сама посуди, — говорил он тёте Поле, — при гимнастёрочке-то военной куда он один пихнётся? Кто увидит, сразу смекнёт: ага, человек служивый, откуда, мол, взялся? Мало ли кому что в башку взбредёт, народец-то всякий… Тут уж ей сподручней. Идёт девка по своим делам, может, к тётке в гости, а может, по грибы. Шла да заплутала, вот и весь сказ. Да и веселей вдвоём-то…

Он говорил, а сам всё поглядывал на Надю: ладно ли, мол, говорю-то, так ли? И она украдкой кивала ему головой: всё правильно, мол.

Провожая их, дядя Фёдор предупредил:

— Вы это не на гулянку, однако… Бережёного бог бережёт, так что соображайте, не высовывайтесь, ежли что… И этой штукой, — он кивнул на Алёшину винтовку, — зазря-то ей не махай, не игрушка.

Уходили тихо, по одному, чтобы ребята не заметили. Хитрая тётя Поля специально всех за кусточками вокруг себя собрала, узелок свой, заметно потощавший, развязала — раздала последние припасы. Всё за Любой присматривала, заговаривала её — от Нади отводила, боялась, что та увяжется.