— Я вот и говорю, — щурясь от дыма, дядя Фёдор всё приглядывался к нему. Потом спросил: — А величать-то тебя как? Едем рядом, надо бы знать.
— Курсант Кудрявцев, — по уставу ответил он, но тут же прибавил: — Алексей.
И снова быстрый взгляд в сторону Нади: слышала ли?
— Лексей, значит. Вот и ладно. А у меня батька Лексеем был. Ты — Лексей, а я — Лексеич. Вот как у нас складно.
Дядя Фёдор поднялся, плюнул на пальцы, пригасил цигарку. Ребята неторопливо вылезали из кустов.
— Ну что, вояки, отстрелялись? Полина, давай всех по лавкам.
Тётя Поля подошла к машине, спросила:
— Как думаешь, Лексеич, до города долго будем добираться?
Дядя Фёдор пожал плечами:
— Давай, Полина, не будем загадывать. Машина штука такая… Это тебе не на телеге сидеть.
— Это уж так, — согласилась тётя Поля, — тебе, конечно, виднее. А я это к тому, что, случай чего, ночевать искать надо.
— До ночи-то вон, — дядя Фёдор кивнул головой вверх, на ясное, без облачка, небо, — день целый. Поехали.
Ближе к полудню, уже уставшие от тряской, хотя и не очень долгой езды, заметили пыль над дорогой.
— Вон, глядите, едет кто-то! — Саня первый увидел и показал рукой. Зашевелились ребята в кузове. Интересно: первая встречная машина на дороге!
Тётя Поля обеспокоенно завертела головой, прикрикнула на ребят:
— А ну по лавкам! И рот не разевайте. Вон пылища-то!
С длинным, с каждым мигом вырастающим пыльным хвостом машина катилась навстречу, всё приближаясь и приближаясь. Ехала она быстро, и пыль вихрилась за ней следом, и вот уже стало видно людей, сидевших в кузове. Это были военные. Когда машины сблизились, один из них вдруг замахал рукой и прокричал что-то, вроде как приветствовал ребят, и те в ответ тоже стали махать ему руками, закричали радостно «Здрасьте!».
В это время облако пыли, накатившее следом за машиной, окутало их, и только тут дядя Фёдор притормозил, даже съехал немного на обочину.
Серый от пыли, точно вываляли его в муке, он высунулся из кабины:
— Чего они кричали-то?
— А кто их разберёт, — ответила тётя Поля, — в такой пылище-то. Поздоровались небось. Мы им машем, они — нам, известное дело.
— Да нет, — дядя Фёдор стоял на подножке, вид у него был озадаченный, — тут что-то не так, что-то они сказать нам хотели, потому я и затормозил. Думал, и они встанут.
Он хмурил брови и всё глядел на дорогу, по которой катилось, удаляясь, облако пыли. И курсант из кабины вылез, снял с головы и отряхнул пыльную пилотку, обратился к ребятам:
— Может, из вас кто слышал, о чём кричал тот военный?
Ребята пожимали плечами: нет, никто ничего не слышал. Недоуменно глядели то на дядю Фёдора, то на курсанта. И тётя Поля, видно, не понимая причины неожиданного беспокойства, сказала, жалеючи тех незнакомых солдат:
— Дай им бог тоже доехать, куда надо, подобру да поздорову. У них — своя дорога, у нас — своя.
— Они-то доедут, — проворчал дядя Фёдор, — а вот нам… — и предупредил: — Вы вот что… не на гулянку, не на искурсию едете, ртов-то не разевайте.
— Ты не пугал бы хоть, — обиделась за всех тётя Поля, — мы уж и так все пуганые-перепуганые. Ехай давай.
И опять запылила дорога.
9
Сколько проехали от того места, где повстречались с машиной? С полчаса, наверное. И тут ребята есть запросили.
— Да погодите вы, — стала уговаривать их тётя Поля. — Вот до лесочка того дотянем, сядем по-людски, а то ведь на ходу и язык прикусить можно.
Терпеливо ждали до лесочка и принимались канючить снова.
— Ну вот, теперь уж скоро, — хитрила тётя Поля, — теперь уж обязательно. — Она всё оттягивала остановку, не хотела время напрасно терять. — Вот как увидит кто подходящий лесок, так и кричите…
А лес вон он, уже рукой подать, и ребята, заприметив его, повеселели снова, нетерпеливо поглядывали на тётю Полю: не проехала бы, стукнула вовремя по кабине. А дядя Фёдор, словно угадав их нетерпение, взял да и прибавил газу: погнал, погнал машину к лесочку. Пыль ещё гуще, ещё яростнее заклубилась за бортом. А потом вдруг машину стало кидать по кочкам и ямам, а по сторонам, слева и справа, замелькали кусты и деревья. Дорога с оседающей на ней пылью осталась почему-то в стороне. Всё это произошло так быстро, что никто и не понял, что дядя Фёдор на полном ходу свернул с дороги и, вылетев за обочину, почему-то гнал машину по придорожным кустам.
— Чёрт сумасшедший, — кричала тётя Поля, — с цепи, что ли, сорвался, передавишь ведь всех. Куда тебя понесло-то!
— Держитесь там! — сквозь рёв мотора, сквозь треск ломающегося кустарника, по которому продиралась машина, прорвался вдруг отчаянный голос дяди Фёдора.
И вдруг машина встала. И снова отчаянный голос дяди Фёдора:
— Все к лесу! Живо, мать вашу…
Сам он уже выскочил из кабины, суетливо метался возле машины, размахивал руками и ругался на чём свет стоит. А в кузове — словно оцепенение на всех нашло — никто не мог даже пошевельнуться: и ребята, и тётя Поля с Надей удивлённо глядели на суматошного дядю Фёдора, на растерянного курсанта, который в это время тянул за приклад из кабины застрявшую винтовку. А дядя Фёдор уже стаскивал через борт ребят, да они и сами, почуяв недоброе, друг за дружкой посыпались из кузова.
Опомнившись, Надя бросилась к борту, подтолкнула Любу в руки дяди Фёдора, сама спрыгнула на землю, схватив Любу за руку, побежала от машины в чащу леса.
И в это время услышала за спиной:
— Ложись, воздух!
Тут они и пронеслись над дорогой. Казалось, даже пыль, только что поднятая машиной, оседала у них на крыльях. Надя даже кресты разглядеть сумела — чёрные с жёлтым обводом — и даже лётчика в кабине. Ей показалось, что и он увидел её, стоявшую на поляне с Любой на руках. Заметила, как лётчик повернул голову в шлеме и глядел на них сквозь большие очки.
Гул самолёта ещё стоял в ушах, когда она услышала:
— Трус, трус! А ещё с винтовкой!
Оглянулась и увидела: там, в машине, один посреди кузова, стоял Саня. Прижав к плечу палку, он целился в небо, в самолёты, только что промчавшиеся почти над самой его головой, и кричал, перекрывая своим злорадным криком гул моторов:
— Трус! В кусты спрятался! И винтовку бросил…
Из-за машины выскочил дядя Фёдор, похоже, он не успел и отбежать от неё, матюкаясь, полез в кузов. Схватив Саню за руку, потащил его, но Саня отчаянно сопротивлялся, упирался ногами, цеплялся руками за борт и продолжал орать своё:
— Всё равно он трус! С винтовкой, а прячется! А я их не боюсь… — И скалился в злорадной ухмылке, показывая пальцем туда, в кусты, где прятался Алёша.
Растерянный, помятый, с пилоткой в руке, тот выбрался из кустов, отряхивался, одёргивал выбившуюся из-под ремня коротенькую гимнастёрочку, искал глазами куда-то запропавшую винтовку. Потом нашёл, поднял её. Стоял смущённый и виноватый. И Наде было жалко его, она ненавидела в эту минуту ушастого Саню, которого дядя Фёдор стащил наконец с машины.
— Ну, что разинулись! — сердито прикрикнул дядя Фёдор на них. — Жить надоело? — Подхватив Саню, он кивнул Наде головой: — Живо в лес давайте. Думаете, этим и кончилось? Сейчас развернутся — и опять… Лексею спасибо, спасителю вашему, — он их углядел, не то бы всем нам тут крышка. А этому вояке, — он шёл следом за Саней с палкой, из которой тот по самолётам «стрелял», — надрать бы задницу хорошенько. Откуда у вас такой взялся?
Тётя Поля подошла к ним. Лицо бледное. Глядит на Саню, слова сказать не может: видно, не верит ещё, что и на этот раз живая осталась. Узелок дрожит в её руках, она смотрит на всех с запоздалым страхом, будто спрашивает: неужели пронесло? И вдруг набрасывается на Саню:
— Мучитель ты наш, что же ты делаешь-то? Своей башки не жалко, нас-то хоть пожалей! Что мы матке твоей скажем, как батьке в глаза будем глядеть? Ты хоть об этом подумай!
А дядя Фёдор всё подгонял, всё покрикивал на ребят:
