В тот вечер Вера Васильевна вернулась домой сама не своя.
— Вот и дождались, дочка, — сказала она, и Надя поняла: случилось то, чего все так боялись, во что не хотелось верить.
— Мама, о чём ты? — Надя поднялась из-за стола, уронив ручку на бумагу. Фиолетовая чернильная клякса расплылась по страничке, вырванной из тетради, по только что начатому письму.
— Эвакуация, — глухо, по складам произнесла мама это странное слово. — Получена телефонограмма… К нам переводят военную школу, а мы…
Фиолетовая клякса расплылась, и Надя с огорчением подумала о том, что письмо придётся переписывать заново и начинать его придётся теперь по-другому: вот с этой ужасной новости, из-за которой, похоже, рухнут все её планы. Ведь только что, минутой раньше, она пообещала своей подруге, однокурснице Вале Нечаевой, что через неделю, а может, и раньше, она приедет в город. Август кончается, в институте занятия скоро, и вот — пожалуйста!.. Как же ей быть теперь, что написать подруге? Об этом она и спросила у мамы.
— Надя, о чём ты?! — Вера Васильевна недоуменно взглянула на неё. — Ты словно забыла… или не понимаешь… Идёт война, и никто не знает, что будет дальше, завтра, послезавтра… А я знаю одно: в такое ужасное время… ты пойми, нам просто нельзя разлучаться, мы должны держаться друг друга. Должны быть вместе, ты понимаешь?
Она уже стояла в дверях, опять спешила к своим мальчишкам и девчонкам, грустно и виновато — вот, мол, опять ухожу, даже в такую минуту не могу побыть с тобой, — будто издалека, из своих новых тревог и забот, глядела на дочь. Убегая, уже с порога попросила:
— Об эвакуации пока никому. Пусть хоть эту ночь ребята поспят спокойно. Кто знает, что нас всех ждёт… А тебе, — она обвела торопливым взглядом комнату, — собери вещи в дорогу, необходимое самое, твоё и моё. И папины письма не забудь, ты знаешь, где они.
И ушла. А Надя снова села писать письмо подруге. Вырвала из тетрадки новый листок, задумалась… Мысль о предстоящем отъезде — куда, зачем? — не давала покоя. Нет, не получалось письмо, до того ли!.. Отложила ручку, встала из-за стола, заходила по комнатам: из своей — в мамину — снова в свою. Перебирала книги — неужели и их придётся оставить! — доставала из шкафа и снова вешала туда свои и мамины платья. И всё, к чему прикасалась она, на чём машинально останавливался её рассеянный взгляд, всё до последней, самой маленькой безделушки на комоде, казалось, глядело на неё и спрашивало о том же: зачем, ну зачем мы должны уезжать отсюда? Это же наш дом! Где и кому ещё мы будем нужны так, как здесь, в родном доме?.. И одинаково жалко было и то, что оставалось, и то, что предстояло уложить в чемодан, чтобы везти неизвестно куда.
Под вечер, вконец измученная этими хлопотами, не раздеваясь, прилегла на диван и заснула.
Уже под утро услышала сквозь сон: что-то тяжёлое, незнакомо гудело на улице. Вскочила испуганная, подбежала к полутёмному ещё окну, в котором, мелко позвякивая, дрожали стёкла, и увидела: в парк одна за другой въезжают машины; четыре грузовика с кузовами, покрытыми брезентом, без огней, будто чёрные чудовища, медленно, словно на ощупь, развернулись по парковому кольцу, приглушённо урча моторами, проехали мимо флигеля, перед Надиными окнами, и остановились у главного корпуса.
Прибежала мама, растерянная, с измученным, серым от бессонницы лицом, сообщила, что прибыла военная школа и что на сборы им дали два дня.
— А пока будем жить под одной крышей, — сказала она, — почти на военном положении.
Мельком оглядела комнату, увидела стопки перевязанных книг на полу, распахнутые настежь дверки шкафа, раскрытые, так и не собранные чемоданы, платья, в беспорядке разбросанные и развешанные по стульям, — покачала головой. Сказала грустно:
— Оставь всё это. Нам бы ребят довезти, а остальное… — в отчаянии махнула рукой, опять напомнила: — Папины письма, пожалуйста…
В полдень, дописав наконец письмо, Надя побежала в посёлок на почту. А там уже вовсю обсуждали новость: детский дом эвакуируется. О причине эвакуации говорили разное, но охотнее сходились на том, во что и сами, пожалуй, не очень-то верили: мол, главная причина — военная школа, которую нужно было разместить. Но почему в Лугинино, почему в детском доме? Другого места не нашли!..
А новосёлы молодецким строем в это время шагали по улицам посёлка, поднимая пыль над палисадниками. Шли с песней, которую никто в посёлке ещё не слышал:
Школа красных командиров
Комсостав стране своей куёт.
Смело в бой идти готовы
За советский наш народ.
От бодрой этой песни, от неокрепшего, но задорного голоса курсанта-запевалы, от решительных этих слов будто ожил, приободрился приутихший было посёлок. Да и ребята эти голосистые, в ладно пригнанных гимнастёрочках, в начищенных до зеркального блеска сапогах, в пилотках, лихо сдвинутых набекрень — весь вид их успокаивал, возвращал уверенность, и думалось, что с такими-то молодцами, которых по всей России-матушке столько ещё наберётся, с такими орлами ни Гитлер, ни сам чёрт не страшен…
5
Вот и всё. Завтра уезжать. До свиданья, дом! Парк и озеро, до свиданья! И Лида, подружка школьная… О чём-то они не договорили вчера, не успели. Десять лет за одной партой сидели, кажется, было время наговориться, но вот поди ж ты…
Завтра утром их довезут на машинах до разъезда, а там на поезд и — неизвестно куда… Сегодня она обрадовалась, даже руками всплеснула: мама сказала, что ехать придётся через областной центр. Подумала с надеждой: как складно всё устраивается! Вот приедут они в город, а там скажут, что занятия в институте не отменяются: мол, война войной, а учёба учёбой, учителя, мол, и в военное время нужны…
Уже в постели, мысленно прощаясь со своим домом, Надя подумала о том, какие счастливые, светлые дни прошли у неё здесь, и вот теперь всё это — в прошлом! Были радости, и чаянные, и нечаянные, и хлопоты были, и удар, да ещё какой — это когда отец пропал без вести… Память её кружила замысловато, водила в тот вечер по ближним и дальним дорожкам, между вчерашним и завтрашним днём, и ей казалось, что именно в нём, во вчерашнем дне, она и оставила что-то такое, очень важное, с чем так не хочется расставаться.
Так что же всё-таки было вчера? Сначала эта встреча — с Лидой, бывшей одноклассницей. Утром Надя забежала на почту — Лида там телеграфисткой работала, — опустила письмо, заглянула к подруге — проститься с ней хотела, а та будто ждала: подхватилась из-за стола, сняла наушники, выбежала из-за перегородки, защебетала:
— Ой, Надь, расскажи! Ты же видела их. Как они?
— Кто? — Надя уставилась на неё.
— Ну, кто, кто! — Лида в досаде всплеснула руками. — Курсанты, вот кто. Ты же рядом там. Как они?
Надя пожала плечами, призналась, что не разглядела: некогда, мол, было, столько дел перед отъездом — до курсантов ли.
Лида даже расстроилась, глядела на Надю в недоумении, будто спрашивала: уж не больна ли ты, мол, подруга?.. Потом сообщила почему-то шёпотом, как военную тайну:
— Сегодня в клубе «Сердца четырёх» показывают. Это — во-первых. А во-вторых, — она даже по сторонам оглянулась: не подслушивает ли кто? — они тоже в кино придут. Разведка доложила точно. Слушай, — схватила Надю за руку, — приходи, а? Таких парней себе отхватим!..
6
…То ли приснилось, то ли почудилось ей — будто кто-то тихо, на цыпочках, ходит рядом. Такие домашние, утренние шаги, может, в кухне, а может, в коридоре, и ещё какие-то негромкие звуки, от которых обычно и пробуждалась она в мамином доме. Каким-то чудом они добрались к ней, проникли сквозь этот болезненно-тяжкий сон, будто придавивший её к постели.
