“Вот тут он дал маху, — подумал Мэтт. — Пропажа книги просто обязана привлечь внима ние официальных лиц”. Но тут же он понял, что никто, кроме самого Вулфа Харригана, не смог бы, взглянув на полку, сказать, чего именно недостает. Будь это что-нибудь другое, например фолиант с длинным немецким названием, посвященный пережиткам гностических верований, и Мэтт ни за что не вспомнил бы, какая книга пропала. Нет, он рассуждал верно. Убийца украл книгу, не зная, что сестра Урсула видела ее и разгадала тайну.

Но как? Вариантов было три. Первый, и наиболее вероятный: наличие второго ключа. Второй, самый привлекательный: существование какого-то невероятного способа зайти в запертую комнату и выйти из нее, который они упустили во время вчерашней оживленной дискуссии. И третий, совершенно неправдоподобный: астральные тела еще и книги красть умеют.

Но… Мэтт вдруг прервал ход своих мыслей и радостно рассмеялся. Книгу похитили, потому что вор, он же убийца, хотел подставить Агасфера. Допустим, первый визит в запертую комнату произошел с помощью сверхъестественных сил, но для их вторичного применения причин уже не было никаких. Возжелай Агасфер что-нибудь украсть, он забрал бы свою папку, а не книгу с дыркой от дротика, указывающей непонятно на что. Следовательно, первое загадочное происшествие имело рациональное объяснение, как и второе. По крайней мере, теперь Мэтт нашел способ опровергнуть версию об астральном теле, опираясь на что-то помимо собственного недоверия и ощущения нелепости происходящего.

— Над чем вы смеетесь?

— Доброе утро, Конча. Я и не слышал, как вы вошли.

— Извините. Папа всегда грозил прибегнуть к жестоким мерам, если я войду в кабинет, не постучавшись. Я не знала, насколько вы строги в этом отношении.

— В дальнейшем так и будет. Вам грозят жестокие меры. Но раз уж вы здесь…

— Над чем вы смеялись?

— Если вы так упорно настаиваете, что вы не ребенок, перестаньте задавать вопросы. В вашем голосе звучит “Папа, почему?”. И вы чертовски настойчивы…

— Если я ребенок, не ругайтесь при мне. Съели? Над чем…

— Ладно, ладно. Я смеялся, потому что хоть из-за астрального тела не нужно больше беспокоиться. Ну, теперь вы счастливы?

— Хорошее слово: “счастливы”. — Конча смотрела на пустое место на полке. — Она пропала, да?

— Что?

— Книга о Вильгельме Втором, которой вы интересовались. Между прочим, вы держались далеко не так небрежно, как вам бы хотелось. Я и сама немного поспрашивала и выяснила, что вы опросили всех.

— Наверное, ее поставили куда-нибудь на другую полку. Я просто решил проверить кое-какую отсылку в заметках вашего отца и вспомнил, что видел где-то в кабинете нужную книгу.

— Пожалуйста, Мэтт, не надо со мной хитрить. Загадочные события продолжаются, ведь так? И я обязана про них знать, обязана.

— Зачем? Мистер Харриган мертв. Конечно, вам очень тяжело, но ничего не поделаешь. Маршалл толковый человек, он все выяснит. Это его дело. Правосудие совершится, и мертвый упокоится в мире. Не надрывайте себе душу.

— Вот она, разница в десять лет. — Конча вздохнула. — Неудачный у вас возраст, Мэтт. В моем возрасте правду чувствуешь инстинктивно. В возрасте сестры Урсулы ее знаешь. Но в вашем, или Грега, или даже лейтенанта только суетишься и при молодых делаешь вид, будто знаешь, а при пожилых — будто чувствуешь.

Мэтт улыбнулся.

— Очень глубокомысленно. И что же вы чувствуете?

— Что смерть подводит итог только для того, кто умер. Но что подведет итог для остальных? Мой отец мертв. “Измена выдохлась; ни сталь, ни яд, ни тайный бунт, ни внешний враг, — ничто его не тронет”. В прошлом году мы проходили “Макбета”, — добавила Конча, на мгновение сделавшись опять ребенком.

— Весьма жизнерадостная пьеса. Знаете, что актеры думают о тех, кто ее цитирует?

— Тайный бунт, — продолжала Конча. — Вот оно. Ничто не тронет папу, но кое-что еще может тронуть нас. В том-то и беда. В доме царят подозрение, страх и, может, даже вещи пострашнее. А я знаю, как опасны подозрения.

— Насчет белены? — уточнил Мэтт.

Лицо Кончи вновь превратилось в застывшую маску ужаса.

— Ох, Мэтт, — выдохнула девушка, — если бы я только могла рассказать… но я не могу. Не могу.

Даже вам. — Она прижала ладонь ко рту и на мгновение отвернулась.

— Простите. Кажется, я зря пытался умничать. Больше не буду.

Конча вновь повернулась к нему. На костяшках пальцев виднелись белые отметины зубов, но лицо было спокойным.

— Вы правда умный. Честное слово. Просто молодчина. Но почему вы мне ничего не рассказываете?

— О чем?

Она указала на пустое место на полке:

— Например, об этом.

— Я же сказал. Я искал книгу, но не нашел. Наверное, ее по ошибке поставили не туда.

— Не надо скрывать от меня худшее! Я была здесь с вами вчера вечером, когда вы запирали кабинет! Помните? Я видела эту полку, и все книги стояли на местах, я хорошо помню. Значит, ничего никуда не перекладывали. Книгу забрали — забрали после того, как вы заперли дверь. Разве вы не понимаете, отчего я так боюсь? Не понимаете, зачем я пришла сюда сегодня? В кабинете опасно находиться. Здесь происходят странные вещи.

— Вы делаете из мухи слона. Вам только кажется, будто вы что-то помните. Пустое место на полке было уже вчера вечером. Я не искал книгу просто потому, что раньше она не была мне нужна. Если не ошибаюсь, пора обедать?

— Да. Но, Мэтт…

— Вы не знаете, что на обед?

— Ну ладно. Я буду умницей. Маленьким цветочком рядом с большим дубом. Заплачу от восторга, если вы улыбнетесь, и задрожу от страха, если вы нахмуритесь. Не хотите ли зашнуровать мне корсет? О, сэр, да вы понятия не имеете, как страдает женщина. А на завтрак, милорд, у нас яичница. Возможно, рыба, вероятно, сыр, но яичница — скорее всего.

— Сегодня не пятница.

— Какая разница? У Дженет выходной, и хозяйничает тетя Элен. У нее вечная среда — не только во время поста, но и круглый год. По-моему, невежливо распространять свою святость на окружающих таким образом.

— Вы не любите рыбу?

— Из меня плохая католичка. Я хочу мяса.

— Если ужин обещает быть таким же постным, может, поедим где-нибудь в другом месте?

— Охотно. — Конча улыбнулась. — Я не намекала, ничего такого, но очень любезно с вашей стороны предложить. У нас свидание!.. И раз уж вы такой милый, я кое-что расскажу.

— Что?

Она вновь заговорила серьезно:

— Почему мне страшно. Ну, одну из причин.

— Вы напрасно боитесь.

— Да, вы хотите, чтобы я думала, что все это меня не касается… что беды закончились после смерти папы. Но она — только часть происходящего. Что-то творится вокруг, и мы не можем выпутаться.

— Вы снова чуете правду?

— Отчасти. И вижу. Вчера я бездельничала. Наверное, надо вернуться в колледж. Не знаю, каких нахватаю отметок, если заброшу учебу, а тем време нем наступят экзамены. Но прямо сейчас я не могу вернуться. Не хочу, чтобы в колледже на меня смотрели, толкали друг друга и говорили: “Гляди, вон девушка, у которой убили отца”. Лучше несколько дней побыть дома, чтобы они успели забыть.

— Даже не надейтесь. Я работал в газете и знаю. Людям просто не позволяют забыть. Через пятьдесят лет газетчики раскопают вашу историю и напишут статью перед заголовком: “Дочь убитого Харригана стала прабабушкой”.

— Всего через пятьдесят лет? Господи, мои дети не теряли времени даром.

— Испанская кровь. Испанцы рано взрослеют.

— Я рада, что вы наконец-то это признали. В любом случае вот почему я решила остаться дома. Но здесь еще хуже. Заняться нечем. Дженет уже до смерти надоело, что я кручусь на кухне, а читать неохота. Иногда я болтаю с мистером Рафферти. Его дочь — моя ровесница. Хорошо бы с ней познакомиться. Но мистер Рафферти тоже от меня устал. Поэтому я решила оказать Артуру услугу.

— Артуру?

— Да, он дурак, и, наверное, вы уже поняли, что я его недолюбливаю. Но Артур мой брат. Услугу человеку оказываешь не потому, что он тебе нравится, а потому что самому становится приятно. Вот почему вы предложили мне поужинать в городе. Чувствуете себя великодушным, поскольку решились целый вечер развлекать девочку, которой невесело живется. И гадаете, хватит ли у вас денег, потому что она наверняка избалованна.