Молва лгала. Наши отношения, наши разговоры с Магдой не заходили никогда за пределы намеченного нами «учебного плана»: мы честно штудировали бретонцев.

Мы говорили о средневековьи, о бардах, об оккультном в их поэзии... и когда мы касались оккультных тем, старая баронесса, присутствовавшая на беседах, озабоченно подымала седую, чуть-чуть подрисованную бровь, и спрашивала встревоженно:

— Mais, dites-donc... если так, удобно ли Магде изучать это? Не противоречит ли это ее религиозному долгу?

На что Магда, смеясь, раскрывала древнюю, тисненой чудесной кожей оплетенную, книгу.

— Да нет же, petite mère! Он клевещет. Смотри, у этих чернокнижников на каждой странице, в каждом куплете баллады «Пресвятая дева».

— Дева без имени, баронесса. Только о ней пели барды и только во имя ее обнажали меч.

— Но если так, они же были, действительно, язычниками. О чем же ты споришь, Магда?

— Да нет же. Они заклинали мертвых, а это может делать только верующий.

Баронесса-мать крестилась мелкими, быстрыми крестиками.

— Осени нас, небо! Но ведь ты верующая, Магда. Не значит же это...

— Что я хочу заклинать мертвецов? Хочу, очень хочу... Вы могли бы научить меня заклинаниям?

— Магда!

— Но ведь это очень важно, petite mère. Я так понимаю: чтобы быть сильным, по-настоящему сильным — так, чтобы жизнь слушалась мысли и руки, — надо в одной руке этой стянуть поводья всех сил, какие только есть, в мире — земли, неба и... загробья. Как делали барды. Теперь наука другая, теперь не надо чаш с отрубленными головами, теперь знание стало другим — скучным: диференциал. Но суть ведь осталась прежней. Я правильно понимаю вас, маэстро?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Часы этих занятий не тяготили меня: были дни — они даже увлекали. В поэзии бардов есть, действительно, не умирающая сила, потому что бард был и остается поныне — наиболее полным и цельным воплощением поэта — писателя, вообще, — каким он должен быть. Высшее знание, которого достигла эпоха (и которое одно дает ключ к жизни) — и меч на поясе: два признака, без которых не мыслится бард. Слово, воплощаемое самим творящим его в дело; дело — порождающее в творце его новое творческое слово: неразрывная, одною кровью спаянная, жизненная цепь. Единственный подлинный путь к творчеству.

В позднейшие века, целостность эта распалась: слово разлучилось с делом, началась «литература», «писательство» — уход в «описывание» со стороны, с «впечатления» или в бессмысленное копанье в собственной душе: зачем она, никому не нужная, ноет? На фоне этих — современных, не творящих жизнь, а подсматривающих ее в щелку, — радостен облик подлинного певца, опоясанного сталью.

Магда слушала вдумчиво: она легко и быстро, на лету, подымала брошенную мысль. С нею вообще я чувствовал себя хорошо и просто: вопреки всем сплетням и подшушукиваниям между нами не было и малейшего даже признака «романа». Абсолютное спокойствие нашего общения ясно ощущала, очевидно, и старая баронесса. Она все чаще отлучалась с наших уроков, оставляя нас одних: это означало не только «доверие», но уже — уверенность. Она была права: в ее отсутствии мы разговаривали совершенно так же, как и при ней.

Только однажды — это было уже в конце марта — мне послышались в голосе Магды иные ноты. Она читала в тот день свой перевод «Jannedek-Flamm» — «Иоанна-Пламя» из того же бретонского цикла.

Черной кованной сталью одела грудь,

Черноперым шлемом накрылась

Иоанна-Пламя.

Вышла в ночь, чадный факел в руке,

Меч заклятый, меч верный на левом бедре.

Угловая раскрылася башня.

Триста воинов с ней.

Вскачь!

Ночью туманною, полем пустым

К вражьему стану —

Иоанна-Пламя!

* * *

А в том стане — в балаганах тесаных,

Вкруг пьяных столов, в пересмех голосов

Пьет орда — криком ночь опозорила.

Плачет звездами ночь.

Темь.

* * *

И сквозь темь, сквозь туман,

Сквозь смех-пересмех —

Голос звонкий домчался до лагеря:

«Смейтесь!

Будете плакать — еще до зари.

Пируйте!

Вместо трапезы пышной

Будете черную землю глодать!

Величайтесь!

Похвальба ваша прахом пойдет,

Как прахом пойдет ваша грудь,

Подлая людь!

* * *

Кто прислушал, кто — нет...

Пьяные головы дремлют на грязных столах,

Средь награбленных блюд, среди чар опрокинутых.

* * *

Грянул вопль среди ночи:

Пожар!

Спасайтесь, товарищи, пламя!

Иоанна-Пламя

Жжет лагерь кольцом огневым!

Бежим!

* * *

Вихрь огневой звезды небу вернул:

Звезды, плачем опавшие,

Искристым смехом к тучам взнеслись.

Иоанна!

Стана нет! Пепел и прах.

Полегла орда — трупами смрадными.

Десять рабьих голов на рыцарский меч:

Счетом — три тысячи.

Кто бежал — не расскажет.

* * *

И на утро — улыбкой встречает зарю

У окна Иоанна-Пламя.

Глядя вдаль, на взгорье, где лагерь тлел,

Где дым поднимался от праха

Чадный,

Улыбалась Иоанна:

Хвала творцу.

Удобрены пашни.

Сожженные кости раба — лучшая пища корням.

Она опустила тетрадь и, выжидая, взглянула на меня. Старая баронесса, вздохнув, вышла. Магда оттянула к губам вившуюся у виска пепельную прядь волос и спросила по-новому прозвучавшим голосом:

— Ну, что же?

— На этот раз вы особенно вольно обошлись не только с размером, но и с самим текстом. У меня перед глазами французский перевод: там совсем иная Иоанна. Там — вражий набег, у вас... И откуда вы взяли слово — «товарищи»?

Глаза Магды блеснули вызовом:

— С улицы.

— Тогда — при чем тут Бретань?