— Сволочь, ваше сиясь, — заюлил татарин. — Совершенно пра...
— Как? — внезапно побагровев, крикнул кирасир. — Ты какое слово, в моем присутствии, поганая морда!
Лакей прпятился, балансируя подносом.
— Виноват, ваше сиясь.
Полковник смотрел на него, что-то соображая.
— Всеобщая забастовка... А ты чего не бастуешь, если все хамы бастуют?
— Помилуйте, ваше сиятельство... Мы, так сказать, в вашем услужении...
Пушистые усы раздулись над забелевшими улыбкой зубами.
— Они — сволочь, а ты — трижды рассволочь! Пшел! Стой! Убери филе. Без огурца есть не стану.
— Разрешите, ваше сиятельство, корнишону.
— Прими тарелку, я тебе говорю!
— Слушаюсь.
Лакей вильнул фалдами и побежал дальше. Кирасир покачал головой и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Гос-су-дар-ственная власть! Распустили хамье. Теперь... извольте видеть: ешь корнишон.
— Именно что распустили, господин полковник.
Кирасир всем корпусом медленно повернулся на голос. За ближайшим, тесно придвинутым столиком — два, купеческой складки, осанистых старика.
— Я к вам не обращался, — с расстановкой сказал полковник.
— Мы не в претензии, — благодушно закивал головою один из купцов. — В кабаке, извините, какое обращение. Но как мы городской думы гласные...
Лоб кирасира собрался в морщины. Он подернул левым усом.
— Позвольте: гласные? Разве это люди — гласные?
Купцы озадаченно переглянулись.
— Какие же люди, что вы, помилуйте... Гласный — это который состоятельный.
Кирасир захохотал, колыша крепкие плечи.
— А не состоятельные, что же они — со‑гласные?..
Иван Николаевич положил мне ладонь на руку.
— Вы слушаете? Урок социологам.
Полковник затрещал стулом, поворачиваясь к купцам.
— Это, что вы говорите, очень забавно. И, знаете, верно. У вас есть деньги, вы — гласный. У меня есть имение, я — гласный. У лакея нет денег, он — со‑гласный. У чиновника нет имения, он — со‑гласный. У рабочего нет денег, он...
Кирасир остановился.
— Позвольте, как же это? У рабочих нет денег, а они... э... бастуют. Значит, они не согласны?
Иван Николаевич давно перестал улыбаться. Он сидел, тяжело оперев голову на руки, пристально глядя на чуть пенившуюся еще желтую влагу в недопитом плоском, узорчатом бокале.
— Что же все-таки теперь делать?
Он медленно поднял красные, припухшие веки.
— Ужасно досадно, что мне так и не удалось повидать ваших офицеров. Подогрел бы я их... Что бы вы думали, если нам их бросить вперед...
— В каком смысле?
Он досадливо потер лоб.
— Мне казалось, я сказал уже. Напряженность подымается: она дойдет скоро — завтра, послезавтра... до кульминации... В этот момент — надо взорвать. Но, чтобы поднять массу, нужна искра извне. Нужна — запальная трубка. Сами, одни, массы не поднимутся: у них голые руки. У нас мало оружия. Чудовищно мало оружия... Надо искру извне. Войсковое выступление — вот искра. К тому же, это даст рабочим оружие в самый первый, самый опасный момент.
Он перегнулся, — как тогда, к Минне, — близко-близко придвинув отвороченные, пришлепывающие на шопоте, губы. Он говорил совсем тихо. В перекрестном гуле голосов, щелканьи кастаньет с эстрады я едва различал слова.
— Я много думал эти дни. Центральный комитет решил: надо взрывать. Тем более, что какие-то меры принимаются... Это проклятое секретное совещание. И как это вы, при ваших связях, не могли узнать...
Он допил вино, и выпрямился.
— Так значит так: начнем? Сколько вам нужно, что бы приготовиться окончательно?
Я пожал, невольно, плечами.
— Год, или полчаса. Укажите день.
Он сузил зрачки, соображая. Лакей убирал со стола посуду и пустые бутылки:
— Кофе прикажете?
— Нет. Счет. Или вы... останетесь еще?
— Я жду Курского. Машинку, две чашки и шерри-бренди.
— Ну, а я пойду, — потянувшись всем телом, сказал Иван Николаевич. — Сколько с меня?
— Свежая икра, балык, рябиновой четыре рюмки, — начал лакей, быстро доставая из кармана фрака таблетку.
— Сколько всего? — морщась, перебил Иван Николаевич.
Лакей подсчитывал, беззвучно шевеля губами.
— Сорок два рубля.
Иван Николаевич, попрежнему морщась, выбросил на стол две двадцатипятирублевки.
— Ну, я пошел.
— На чем же мы кончим?
— Ах, да, — словно вспомнил он, останавливаясь. — Чем кончим? Срок векселю — после завтра. И без всяких отсрочек. Послезавтра мы протестуем его. Примите меры. Завтра в три я буду у трех сестер. Знаете?
Он медленно прошел зал, между столиками. Я следил: никто не поднялся за ним следом: слежки нет, чист.
День, и еще день. На этот раз он прав, Центральный комитет... Запальная трубка?.. Мои офицеры обиделись бы, если б услышали. Курскому нельзя так сказать... Но их надо бросить в дело обязательно... пока они еще дадут себя израсходовать... Сейчас еще можно, через неделю... кто знает! Первым подымем Финляндский полк... Там больше всего этой гремучей ртути... Куда задевался Курский!
По залу прошел сдержанный, удивленный гул.
— Оливье!
В самом деле: событие — небывалое. На эстраде, блестя бриллиантами запонок на белоснежном пластроне рубашки, в безукоризненном фраке, с пробритыми до синевы щеками, округлый, гладкий, сияющий улыбкой, — сам содержатель «Аквариума», monsieur, monsieur Оливье.
Он кивал во все стороны напомаженной головой и делал какие-то таинственные знаки за кулисы.
— Ivan Pavloff!
Иван Павлович выступил. За ним — Марион, Минна, негритянское трио... Пестрой лентой потянулся цыганский хор.
Номер-монстр? Вся труппа сразу?
Акробаты, шансонетки, шпагоглотатель, человек-змея... Эстрада заполнилась... Оливье улыбался. Иван Павлович выступил вперед и жестом конферансье протянул руку.
Гудение в зале слегло. Шагнув к самой рампе, Иван Павлович изящно склонился и вынул из кармана фрака печатный листок.
— «Божиею милостью, мы, Николай вторый, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский...»
— Манифест?
Зал застыл. Голос Ивана Павловича дрожал, наливаясь слезой, от слога к слогу...
— «Смуты и волнения в столицах... великой и тяжкой скорбью преисполняют сердце наше... Великий обет царского служения...»
— Встать! — крикнул, подымаясь навытяжку, кирасир. Стулья простучали торопливо. И опять тихо.
— «Признали мы необходимым... даровать населению незыблемые основы гражданской свободы... личности... совести, слова, собраний и союзов...»
— Конституция!
— «Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы...»
— Конституция! — Шопот, неверящий, по залу — разросся гулом, криком... Задвигались стулья и столы...
— Гимн!
Дирижер, стоя, уже взносил палочку. Марион, поддернув привычным движением бедер топорщащиеся, качающиеся юбки, бросила первую картавую ноту:
— Боже, цар-ра...
— Храни... — вступили цыганские басы.
Зал очнулся окончательно.
— Кон-сти-ту-ция!
Земцы, краснолицые, чуть пошатываясь на растопыренных ногах, восторженно вторили басам. Рядом, уткнув голову в стол, между майонезом и оглоданным рябчиком, плакал, судорожно дергая плечами, высокий белокурый человек:
— Довелось... миллионы, миллионы...
Иван Павлович снова подступил к рампе.
— Я имею честь от имени monsieur Оливье...
— Parfaitement, — закивал француз и приложил руку к пластрону.
— ...и всех нас поздравить в лице вашем всю Россию с конституцией. И просить от имени всех нас выпить бокал шампанского за великое будущее нашей великой родины.
Портьера откинулась: вереница лакеев с подносами, уставленными бокалами, потянулась по проходам между столиками.
— Ура! — подняв руку, крикнул Иван Павлович.
— Ура! — отозвались эстрада и зал. — Гимн!
— Марсельезу!
Ого! Шляпки закивали. Кто-то вскочил на стул:
