Но я проглотила и опять промолчала.
– Наталья, нужно, чтобы ты составила таблицу и внесла туда все данные по квитанциям с именами тех, кто проживал у меня в комнатах за ноябрь, декабрь и февраль прошлого года.
«Ну пипец!!! Я бы это сделала, если бы обнаружила хоть одну нужную нам квитанцию!»
– Ирина Соломоновна, так мы ведь еще ничего не нашли – начала сопротивляться я.
– Оставь, найдется сегодня или завтра. Бумагу неси, скажу, как разлиновать.
Я отправилась за бумагой уже к известному мне месту и принесла на всякий случай пару листов.
Я не помню окончание своего первого рабочего дня у Ирины Соломоновны. Вероятно, мозг мой был переполнен информацией и просто образовал в этом месте черную дыру…
Наступил второй день моего испытательного срока, и я по вчерашней же схеме уже стояла у парадной Ирины.
– Доброе, Ирина Соломоновна! Как самочувствие? – поприветствовала я ее.
– Ночью плохо спала – ответила она.
– А чего так?
– Ваня звонил вечером, сегодня нужно срочно заполнить таблицу. Это для суда. Там задолженность большая по коммунальным платежам. И если мы докажем, сколько проживало – половину снимут.
– Ну давайте пробовать сегодня заполнить тогда – сказала я.
Я переоделась и пошла на кухню готовить завтрак Ирине…
Конечно же испытательный срок я прошла и вышла к Ирине Соломоновне на месяц компаньонкой-сиделкой.
На «месяц» – ключевое слово! Запомните его!
Зарплату Ирина Соломоновна предложила мне выплачивать по итогу недели, оперируя это тем, что вдруг с ней что-нибудь случится, а я останусь неоплаченная. Я согласилась.
Это был еще тот месяц, скажу я вам.
На какой-то момент мне показалось, что я не выдержу, сдамся, но, заползая в очередной раз под одеяло поздно ночью я говорила себе – «и это пройдет». Человек, такое существо, которое привыкает ко всему. Главное, приспособиться.
Вот и я, не то, чтобы привыкла, приспособилась.
Приспособилась одевать и переодевать ее, водить в туалет, варить, кормить, ставить в стирку опысанное нижнее белье, спонтанно переключаться с задачи на задачу, выгуливать, возить в поликлинику, в магазины, сопровождать на встречи и мероприятия, ездить с ней в такси, на автобусах, трамваях, даже за город на электричках я научилась с ней ездить, таща при этом в одной руке ее вечно набитую всякой всячиной сумку, палку и свою дамскую сумочку, а на другой – Ирину Соломоновну…
Я даже сейчас пребываю в полной уверенности в том, что теперь я смогла бы работать секретарем у любого президента.
В двадцатых числах февраля Ирина должна была лечь на плановые процедуры в институт мозга имени Бехтеревой, и мы начали с ней усиленную подготовку к этому. Нужно было приготовить вещи и сдать кучу анализов.
Записавшись к терапевту, мы получили направления на стандартный список анализов при госпитализации.
Ирина Соломоновна, как обычно, или забыла, или умолчала о факте существования совершенно иного списка, который ей выдали в институте еще до моего у нее появления. И, двадцать первого февраля, прибыв как ни странно, ко времени в приемный покой, обнаружилось, что не хватает еще двух анализов и нас естественно развернули обратно.
– Ну как же так, Ирина Соломоновна? – проныла я – ну почему вы мне про эту бумажку не сказали ничего?
– Ну мать, я забыла – виновато протянула Ирина.
И мы поперлись с нею восвояси со всем скарбом, уговорив девушку, которая принимала документы, разрешить нам приехать следующим днем гораздо позднее положенного времени, чтобы успеть с утра пройти не пройденные анализы. Девушка не охотно, но согласилась.
Мое настроение было на нуле, так как я уже предвкушала заслуженный отдых и предстоящую двухнедельную свободу…
Да, дорогой читатель, все верно. Ты уже задал естественно возникший по этому поводу вопрос – так месяц же закончился?
«Да, закончился. Но за ним начался второй, а затем и третий, и четвертый тоже случился.»
Не знаю, как так получилось, но я привязалась к ней.
По сравнению со всем другим ее окружением на тот момент я и сама понимала, что лучшей альтернативы, чем я, у нее и быть не могло.
Во-первых – масштаб ее личности был необычайно интересен, и я относилась к ней, как личности с большим уважением и трепетом. А именно этого не видели в ней все ее временные сиделки и социальные работники.
Они видели в ней просто старую бабку-инвалида, старуху-процентщицу, наивреднейшую подопечную, и все в результате сводилось к тому, что неприятие ими ее социума выливалось в бесконечные конфликтные ситуации, выговаривание их к ней претензий и навязывание своей политики в отношении того, как ей нужно жить и что делать.
Не скрою, что временами мне тоже уже хотелось ее «закопать», но она находила ко мне ключики и мой внутренний гнев быстро сменялся на милость.
«Ребята, да вы, о чем вообще – где вы и где она? Что может и знает она и что не можете и не знаете вы? Об этом вы никогда не задумывались? Нет, конечно же. А все потому, что слово «думать» именно в этом смысле вам неведомо…»
А человек жил и знал, что в любой момент может остаться без возможности передвигаться, без возможности даже нормально думать.
Она пыталась передать в мир все то, чем была наполнена, что накопила за всю свою насыщенную жизнь и чем наделил ее создатель. Она писала, писала и еще раз писала. Писала о гуманности, о добре и зле, о прекрасном и не только.
– Ирина Соломоновна, а у вас ведь шикарные детские стихи – их так и хочется пропеть.
– Ты думаешь? – спросила Ирина на мой комментарий, когда мы с ней готовились как-то к выступлению в одном из социальных центров для пенсионеров.
– Уверена. Давайте замутим что-нибудь по этому поводу, вы не против? – предложила я ей.
– Нет, а что ты хочешь? – спросила Ирина как-то особо заинтересовавшись.
– Сейчас не могу сказать – ответила я – мне нужно немного времени, чтобы погрузиться в тему и тогда я найду варианты – ответила я ей.
Во второй половине следующего дня мы с Ириной вновь стояли на пороге института имени Бехтеревой, но теперь с уже полным боекомплектом всех нужных бумажек и ее стали оформлять на госпитализацию.
Боже, как это было все мучительно-долго. Померили температуру, заполнили бесконечное количество бумажек и взяли такое же бесконечное количество подписей.
– Ирина Соломоновна, я бы уже подписи, на вашем месте, платно ставила – пошутила я, и строгая девушка, заполнявшая документы, подняла на меня глаза.
«Понятно» – подумала я – «эти стены не место для шуток» и я больше не пыталась этого делать.
Наконец-то нас отправили на третий этаж, всучив опять какие-то очередные бумаги.
Мы поднялись на лифте, подошли на ресепшен, но, на месте никого не оказалось.
В общем, вся процедура от ресепшена до палаты растянулась еще на час, за который мы уже пересмотрели все книги, стоявшие на полке в уголке для отдыха, раза три выпили кофе, за которым я спускалась на первый этаж к кофе-машине и еще Бог весть чего…
– Наталья, а ты будешь меня навещать? – с небольшой грустинкой спросила меня Ирина перед уходом.
– Буду, Ирина Соломоновна, но не злоупотребляйте – улыбнулась я ей, выйдя наконец из палаты, в которой я помогла ей разложить вещи и уже чуть ли не бегом стартанула к выходу.
«Ух, свобода попугаям! Нужно отдохнуть по максимуму, пока она в больнице!»
Отпуск
Проснулась я, как ни странно, не от своих «любимых» щекоток по ногам, а от дзинь в телефоне. Это был мой выходной день. Кто-то прислал смс. Медленно и лениво я потянулась за очками. Где уж там, кто подумает обо мне, что у меня выходной в воскресенье и, желательно, не тревожить меня в этот день до обеда.
Юля, Соломоновнина соцработник прислала мне поздравительное видео с прощенным воскресеньем.
