– Ах, не волнуйтесь. Этой карте двадцать лет. Она старая. Вот, смотрите, мы здесь...

Никкана ткнула пальцем в Хребет, и Ун удивленно хмыкнул. К северу от недогорода был не один фруктовый поселок, но десятки и десятки точек, нанизанных на десятки и десятки ветвящихся дорог.

– Вот здесь в Высоком держат большерогих. Там замечательное молоко! Будете проходить, обязательно купить кружку-другую. А вот здесь Заводь. Туда не ходите. Они там вечно обсчитывают... Позор норнской крови! Но Создавший все видит их ложь. О! Они доиграются. Будут в Вечном Мире чистить навоз до скончания времени. А вот здесь у нас...

– А здесь?

Ун указал на пустое зеленое пространство к югу от Хребта.

Никкана пожала плечами:

– Здесь? Ничего. Ну, есть какие-то редкие дворы в один-два дома... Старики доживают свое. Знаете, старикам тяжело уйти с родовой земли. А я считаю, что это такая глупость. Их дети и внуки никогда туда не вернутся. Зачем упираться? Надо быть рядом с родней. Боги не в земле, они...

Никкана еще долго рассуждала, где именно живут ее боги, но Ун не слушал и только с жадностью смотрел на карту, на пустое зеленое пространство.

Идти в первую разведку он решил налегке: уложил в заплечный мешок пару фляг, кусок сыра, полпалки вяленой колбасы, пахнувшей острыми норнскими травами, скрутил несколько самокруток и набил карманы пригоршнями горе-мха, надеясь, что они хоть немного помогут справиться с мошкарой.

Новая старая шляпа села отлично, словно была сшита под него, она защищало лицо от солнца, и, что важнее – скрывала уши. По пути на окраину Хребта, Ун то и дело поправлял ее так и сяк, и перестал мять, только когда начал углубляться в лес. Здесь, не сделав еще и десяти шагов, он споткнулся о торчащий из земли корень и чудом удержался на ногах. Шипя из-за отбитого большого пальца, Ун вспомнил о своем недавнем открытии: норны ничего никогда не преувеличивали, и Никкана, похоже, тоже сказала все как есть. Южными дорогами, действительно, почти не пользовались. Чем дальше он шел, тем наглее трава, тонкие побеги, а кое-где и целые раскидистые кустарники, выбирались от обочины на колею, деревья низко опускали ветки, и иногда их приходилось обходить, чтобы не остаться без глаза.

Сама дорога, бугристая, неровная, исчерченная глубокими бороздками, оставленными потоками дождей, поначалу была прямой, но скоро начала плавно уходить вверх. Наклон казался небольшим но уже на второй час путешествия ноги начали поднывать, а сердце биться чаще. Рубашка липла к намокшей спине, и иногда Ун останавливался и смотрел вверх, просто чтобы убедиться, что кроны узорчатых деревьев все еще закрывают его от солнца. И они закрывали, но пользы от них было немного. Духота разливалась повсюду, даже в тени, она была густой, давящей.

«Но все не зря, – подумал Ун, допивая последние капли из первой фляги. – Тут хотя бы никого нет». К тому же неудобства и сложности действительно отвлекали от навязчивых больных мыслей, и маячивший на горизонте многодневный поход обещал и вовсе стать настоящим исцелением. Надо было только придумать, как в этих местах добывать воду. Впрочем должны же у здешних упрямых стариков, отказывающихся ехать к родне, быть колодцы?

Впереди показался узкий, высокий, в полтора раанских роста, камень. Он стоял на развилке, и лес не решался проглотить его, не обнимал лианами и ветвями, как будто опасливо держась в стороне. Когда Ун подошел ближе, то понял, что никакого чуда в этом не было: кто-то безжалостно обломал все побеги росшего вокруг остролистного куста. Зачем? Это же не указатель: камень покрывали желто-белые пятна лишая и на нем не было никаких надписей. Только в одном месте, почти в самом низу, можно было разглядеть что-то вроде спирали или тройного круга, высеченного когда-то неизвестным мастером, а теперь почти полностью стесанного в ничто ветрами и временем.

«Наверное, опять какая-нибудь норнская религиозная ерунда», – подумал Ун. Но что норны пытались сберечь? Окажись идол Никканы в каком-нибудь музее, вне темной, мрачной комнаты, на него даже было бы приятно посмотреть. А тут глыба и глыба, причем с самой примитивной резьбой. Ей было невероятно далеко до грубоватых, но обладавших своей красотой и ритмом узоров, напоминающих птичьи следы, которые вырезала....

Ун свернул налево, оставляя камень позади, на ходу закуриил самокрутку, заставил себя сунуть чертов платок обратно в карман. В этот раз ему повезло: через пару минут лист серого дерева ударил в голову, выедая мысли в ничто, в пустоту, в ногах появилась чуждая, неестественная упругость. Он шел легко, но чувствовал, что если теперь остановится или присядет, то не сдвинется с места. И потому надо было не сбавлять шагу! Вперед! Вперед! Вперед!

Глаза его сбросили пелену слепоты и видели теперь в окружающей листве всевозможные, бесконечные оттенки зеленого, желтого, синего, пурпурного. Ун спотыкался, но отказывался глядеть вниз, боясь упустить что-то из открывшегося ему бесконечного пейзажа. Боясь, упустить даже одну деталь этого совершенно иного, яркого, не обобщенного мира, поделенного на мельчайшие части, где каждая мелочь была сама по себе миром, состоявшим из бесчисленных частей...

А потом, в одно мгновение, все побледнело, Ун остро почувствовал собственное одиночество, и пустота из приятной и освобождающей сделалась тяжелее того проклятого камня. Он сбился с шага, двигаясь вперед уже скорее против собственной воли – появившаяся из неоткуда тоска требовала лечь прямо здесь, на дороге, и ничего не делать.

«Нет, надо идти, я же так и не нашел подходящее место для лагеря...» – Ун заставил себя оглядеть старый мрачный мирок, в который вернулся. Тени в подлеске стали гуще, солнце уже не блестело над головой среди переплетения закрученных веток. «Сколько прошло времени?» – впрочем было ли это так важно. Ун смахнул пот со лба, начиная чувствовать, как покалывают и поднывают расслабленные, отвыкшие от труда и долгих переходов мышцы.

Еще примерно через полчаса он все же устроил короткий привал и с удивлением обнаружил, что уже наполовину осушил вторую флягу и съел почти весь сыр, причем не нарезая его, а кусая как яблоко. В этом не было ничего плохого, но по затылку Уна пробежал нехороший холодок: он совершенно не помнил, когда именно ел и как, остановившись или прямо на ходу? Не помнил вкуса и даже не мог сказать, понравился ли ему этот сыр. От волнения захотелось закурить, и пришлось останавливать полезшую за коробкой руку. Не хватало только совсем забыться посреди этого чертового ничего.

Этого мрачного, скучного, раскаленного ничего, которое находилось здесь и… А где, собственно, находилось это здесь? Шёл ли он все время по прямой? Не встречались ли после странного камня ещё развилки и повороты? Какие воспоминания ускользнули из его разомлевшего разума?

«Нет, хватит с меня листьев», – подумал Ун. Стоило всё-таки попробовать пожечь кору. Пусть она и воняла с

ильнее, и на несколько часов превращала любого разумного в неподвижное аморфное тело, но никто никогда не слышал, чтобы после нее в памяти появлялись огромные дыры.

– Здравствуйте.

Ун замер, повернулся на голос, но никого не увидел и часто-часто заморгал, хотя и знал, что это не поможет избавиться от остатков дурмана.

– Извините меня, не хотел вас напугать.

Листья огромного, раскидистого папоротника, росшего на обочине, зашуршали, из-за них с земли поднялся полураан – не призрачный, самый настоящий: сероволосый, с широким пятном на правой щеке и россыпью мелких точек на лбу. Он почти виновато потоптался на месте, потом, запоздало, снял шляпу, с заткнутым за ленту ярко-синим пером, и вежливо кивнул, пытаясь незаметно отряхнуть заношенные штаны. Обычный местный деревенщина, что с него взять. Страшно подумать, каким бы он был без примеси раанской крови.

«Неужели мне не будет от вас покоя даже в чаще леса?»

– Куда идете, господи раан? – бодро спросил деревенщина.

«Только перед тобой я еще не отчитывался», – вспомнил Ун слова сестры, произнесенные как будто в другой, бесконечно далекой жизни, но пожал плечами и все же ответил: