С проводником они не поладили с самого начала. Этому лопоухому выскочке, этой пародии на раана, видите ли, не нравилось, когда в вагоне курили. Да что он знал! Его не раздирали по ночам липкие, мерзкие кошмары, не будил собственный крик и дурные, жалкие слезы. Курить листья серого дерева в таком положении ‑ сущая мелочь. Любой другой уже давно перешел бы на кору, а то и на настойку корня ‑ и пил бы ее, не просыхая. Потому что когда постоянно видишь это полосатое…

«Нет. Не думать об этом. Я все прекратил, я все исправил, я поступил правильно», – Ун повторил это про себя трижды и выпрямился, закидывая мешок за спину. Самодовольное лицо проводника вытянулось, глаза опасливо сощурились, он пробормотал: «Хорошего вам денечка», – попятился и захлопнул дверь вагона.

«Куда это ты? Мы с тобой..» – Ун оборвал мысль, не дав ей переродиться в слова, посмотрел на собственные сжатые кулаки, точно они принадлежали кому-то другому, и только тогда почувствовал, что тело его напряжено, готово к рывку, и в груди все сильнее разгорается досада от упущенной драки. «Нет-нет-нет», – он торопливо сунул руки в карманы брюк, шумно выдохнул и еще раз повторил обещание, которое дал самому себе в госпитале. Больше никаких ошибок. Никаких глупостей. Никаких необдуманных поступков.

Нельзя все испортить. Попасть сюда, на самую южную окраину Империи, было не так-то и просто. Ун думал, что хватит одного прошения о переводе в боевые пограничные отряды – в конце концов не так-то много раанов рвались в эту дикость, где к тому же могли еще и убить. Но ему отказали. Отказали дважды, без объяснений...

Плечи Уна дернулись. Он понял, что стоит и не мигая смотрит на дверь вагона, что пересчитал уже все двенадцать заклепок под ручкой и принялся за глубокие царапины на синей потрескавшейся краске.

«Стою тут как сумасшедший».

Все-таки с куревом надо было завязывать, , и не из-за дурного, привязчивого запаха. Листья стали попадаться какие-то неправильные. Поначалу хватало одной самокрутки, чтобы успокоить встревоженный разум, потом потребовалось уже две, и даже три. В последние же пару недель он слишком часто начал замечать за собой то растерянность и забывчивость, то беспричинное желание сорваться с места и побежать. Да, с листьями точно что-то не так – не подмешивают ли к ним какую-нибудь пыль в аптеках?

«Сегодня выкурю последнюю перед сном и все», – решил Ун. Тем более майор Виц, если верить всему, что о нем говорили, был кем угодно, но точно не капитаном Нотом и не терпел в своих рядах никаких беспорядков.

Ун не хотел, но заставил себя медленно обернуться, приготовившись встретить удивленные и настороженные взгляды окружающих, но площадка перед тесным, тянущимся к земле зданием вокзала была почти пуста: только пара норнов, нагруженных чемоданами, разговаривали с солдатом из пограничных отрядов, да серошкурый в рабочем линялом комбинезоне, медленно сметал в кучу пыль и мелкий сор. Похоже, почти все пассажиры сошли с поезда прошлым вечером, в последнем южном поселении, которое еще можно было назвать маленьким городом, а не большой деревней.

Не надо было обладать богатым воображением, чтобы представить, какая тоска начиналась за зеленой оградой вокзала. Тесные улицы, подбитые со всех сторон стенами непролазного южного леса, грязные лавки с россыпью залежалых фруктов, над которыми и днем, и ночью мечутся опьяненные от забродившего сока пчелы и мухи. А еще норны. Как те двое с чемоданами, вполне довольные своей жизнью в этой дыре, ничего больше не знавшие и не желавшие ни о чем знать.

Утешало только одно, в этом поселке с хрипящим, неприятным названием Хребет, он пробудет не больше пары часов – штаб майора Вица находился где-то в лесах.

Ун посмотрел в высокое синее небо и улыбнулся. «Надо сейчас заранее достать бумаги о переводе...» Ради них ему пришлось написать четыре, нет, не прошения и даже не просьбы, а мольбы к господину Ирн-шину. Пришлось унижаться, упрашивать, чтобы ему позволили перейти на службу в настоящую боевую часть, бесконечно ждать ответа, снова и снова получать «заботливые» и «взволнованные» отписки и отговорки.

Но оно того стоило. В конце концов, он здесь. На юге, на границе, где Империю и ближайшие островные крепости дикарей разделяло лишь море. Не было второго такого места, где ему бы представился шанс кровью и потом, в настоящем бою, отмыться от собственного позора. Здесь он докажет самому себе, что достоин вернуться домой. Здесь он получит право смотреть в глаза честным раанам и не чувствовать себя как не пойманный, но измаранный с ног до головы в мерзости преступник и...

– Простите, вы господин Ун?

Ун дернулся, негромко ругнулся, поняв, что вновь погрузился в свои мысли и совершенно перестал следит за окружением: солдат-норн словно и не подошел, а возник из неоткуда и теперь стоял и пялился не то с удивлением, не то с недоверием и слегка морщил нос, изувеченный, как и большая половина лица, россыпью мелких рыжеватых точек.

– Я не хотел вас беспокоить, просто я ищу...

«Наверное, этого прислал майор, – решил Ун. – Славно».

– Да, это я. Поезд немного опоздал, но думаю, мы еще успеваем в срок и...

– Господин Ун, сын господина Рена, внук господина Ду, правнук господина Мита, для меня будет честью помогать вам! Я остановился у ворот, если хотите, я могу довезти вас...

Норн говорил торопливо, чуть запинался, но все имена произнес точно. Даже дедушки Ду, прожившего такую незаметную жизнь, что порой и сам Ун забывал о его существовании. Нет, все-таки о майоре говорили правду. Если даже его солдаты помнили прадеда, знали о его подвигах, совершенных во славу Империи – то это о чем-то да говорило.

– Проводник – это очень кстати. Я у вас в Хребте никогда не был. Не хотелось бы тут бродить и терять время. Так что, господин майор еще в городе?

В бледно-зеленых глазах норна возникло непонимание, потом растерянность и смущение. Ун постарался не раздражаться. В конце концов, от норнов можно было ждать верности, но точно не сообразительности.

– Господин майор Виц. Твой офицер, – проговорил Ун медленно.

Норн открыл и закрыл рот, повел плечами, только теперь Ун заметил его сержантские лычки.

– Извините, господин Ун, меня прислал не господин майор. Меня отправил капитан Шиддат, из тридцать пятой пограничной заставы, – норнское имя, слишком громоздкое, слишком неприятное, резануло слух. – Он приказал встретить вас и во всем помогать. Но я бы и без приказа... Это огромная честь... Мы помним господина генерала Мита. Мы помним все, что он сделал для нас и для Империи! Мы...

– Все знают, что он сделал, – Ун перебил норна и кивком указал в сторону вокзальных ворот, – мне нужно в комендатуру.

Для встречи почетного гостя капитан Шиддат, или как его там звали, выделил старый, потрепанный «Вепрь». Когда Ун закрывал за собой дверцу автомобиля, что-то внутри нее хрустнуло, словно собиралось отвалиться или сломаться, а мотор даже не завыл, полным жалости голосом, а болезненно заухал. Но ехать все равно было лучше, чем идти пешком под палящим солнцем, которое уже почти доползло до верхушки небосвода, и Ун просто откинулся на спинку кресла, постаравшись не думать о темных пятнах на обивке.

Да и что там с этим «Вепрем»! Внутри самого Уна все как-то медленно ломалось, корежилось, проворачиваясь между двумя жерновами: гордости и досады. В Столице прадеда уже давно позабыли, но это беспамятство было по-своему благородным, что ли, трагичным. Ведь рядом с императором Тару Завоевателем в последнюю войну сражалось великое множество героев! Память отдельного раана спустя сто лет не смогла бы удержать сразу столько имен, да и сложно было бы выделить среди них кого-то одного. А здесь... Ун посмотрел в окно, на ряды деревянных домов, выкрашенных в белый, на хлипкие балконы и террасы, устроенные у самых крыш, на олеповатые узоры, намазанные над окнами. В этой дыре о его прадеде почему-то помнили. И кто? Норны?

–...мы не верили, что вас могут направить сюда. Но секретарь в управлении поклялся, что видел бумаги о вашем переводе в Южный округ...