Ун сильнее надавил на щетку, размазывая мыльную пенящуюся воду, и ухмыльнулся почти с гордостью. Нет, остальные не поймут, что он сделал и как изменился, но их мнение не важно, главное – самому знать о себе правду. И правда эта будет такой: разум, почти поверженный, в очередной раз восторжествовал над примитивными инстинктами. Пусть прошлое уже не отмыть, в будущем у него появится хоть какое-то право смотреть раанам в глаза и не блевать при виде собственного отражения в зеркале.

Весь остаток вечера Ун проходил с тупой счастливой улыбкой и следующим утром вошел в зверинец с легким сердцем. Не было страха, не было растерянности, не было проклятого стыда. Лими встретила его и Сан на обычном месте, и они пустились в рутинный и, на самом деле, никому не нужный обход. Поначалу доктор и ее ручная полосатая держались впереди и шептались. Наверное, там продолжался вчерашний разговор, и, разумеется, проклятый пузырек с таблетками будет передан, но незаметно и осторожно. Ун начал нервно снимать и надевать кепку, бесконечно приглаживая волосы, и ему даже пришлось строго напомнить себе: «Не важно, что она понапридумывала. Все изменилось».

Когда Сан наконец-то занялась своими «пациентами», Лими сначала топталась в стороне со смущенным лицом – мордой, еще бы – откровенность и прямота ее хозяйки могли напугать кого угодно. Но волнение улеглось, и полосатая по старой памяти вновь начала отираться вокруг Уна, стараясь как бы невзначай коснуться его лапой, и все сильнее и сильнее корчила удивленную гримасу, когда вдруг поняла, что эти ужимки не встречают ответа.

«Все изменилось», – довольно повторил про себя Ун.

Он даже решил, что теперь будет покидать зверинец вместе с Сан, больше никаких задержек, но с этим сразу возникли проблемы. Под конец обхода Сан подмигнула, подчеркнуто небрежно поправляя полы шляпы, и сказала:

– Мне пора назад. Провожать не надо, дежурному скажу, что ты меня довел до ворот, если спросит. Вы тут с последними двумя сами заканчивайте. И занеси потом записи.

Ун хотел было возразить ее некрасивому намеку, возмутиться, дать понять, что со вчерашнего дня – во многом благодаря ей – все изменилось, но передумал. Разве Сан поверит? Она безумна, а безумцы живут в своем мире, и даже новую правду готовы принять за хитрую уловку. Ун лишь кивнул. Пусть думает, что хочет. Главное, что через полчаса он выйдет отсюда, окончательно откинувший груз прошлого.

Что-то ткнулось в плечо, Ун дернулся, вырванный из собственных мыслей, и наклонил голову, зная, что теперь увидит. Лими обнимала его руку.

– Я нарисовала несколько страниц, пойдем, посмотришь? – спросила полосатая, и взгляд Уна заметался между сторожевыми вышками. Из пятой, пожалуй, на них сейчас открывался особенно живописный вид.

Неужели полосатая ничего не поняла? Разве он не дал понять, что все кончено? Точнее и заканчиваться тут было нечему. Потому что ничего и не было, не считая некоторых неприятных случайностей. Но и им теперь не бывать. Она ему не подружка, и он здесь не за тем, чтобы кого-то развлекать....

– Ун?

И как так получилось, что какой-то полосатой позволялось называть его по имени? Вот корень всего зла и обмана! Не только за раанские слова, но и за произнесенные раанские имена этим животным надо вырезать языки! Нет, сначала, конечно, следует объяснить им, и особенно ей, что так нельзя, не прямо сразу вырезать, но потом...

– У тебя щеки горят. И пятна совсем светлые. Тебе плохо?

Ун часто заморгал, почувствовав мягкость ладони, коснувшейся его лица.

«С чего это мне должно быть плохо? – запоздало подумал он. – Из-за тебя? Вот еще. Это раньше мне было плохо, а сейчас я выздоровел». Полосатая сочувственно запричитала на своем недоязыке и начала сильнее и сильнее прижиматься к нему, и в этот раз Ун не стал мешкать. Он отпихнул ее одним ударом локтя, почувствовав, как легкое и неустойчивое тельце покачнулось, теряя равновесие, быстро развернулся и пошел прочь.

«Не оборачиваться, не оборачиваться, не оборачиваться», – но на углу квадрата он не удержался, остановился и обернулся. Лими стояла все там же. Одной лапой она опиралась о стену сарая, вторую – держала у груди, там, куда пришелся удар. Ее неправильные синие глаза смотрели с удивлением.

Она злилась? Боялась? Хорошо бы! Может быть, хоть теперь о чем-то догадается! Должна бы. Намеки не для зверей, надо об этом помнить. Они понимали лишь грубую силу и занесенную палку.

«Но теперь ты ко мне не подойдешь».

Поступить так – жестко, но правильно – следовало с самого начала, когда она только полезла к нему. Один удар не такая и большая жертва ради спасения остатков чести. Да и какой там удар? Лими, конечно, хрупкая, но что ей сделает единственный слабый толчок?

Ун вспоминал произошедшее снова и снова, и снова и снова убеждался, что когда уходил, полосатая была в порядке. Она стояла неподвижно – но лишь от удивления. Наверное, в ее звериной голове не было никаких сомнений, что глупого раана получилось окрутить и у него нет сила воли что-то изменить. Да, удивление. Вот почему она так стояла. А не потому что ей было больно. Будь ей больно – полосатая бы завыла или огрызнулась, или...

Что-то тяжелое ударило Уна в висок, он подскочил, принялся шарить рукой по подушке, нащупал подошву, с которой отслаивались мелкие комки грязи, и развязанные шнурки, в нос ударил крепкий запах пота.

– Решил ворочаться – лежи на полу, – рявкнул голос с соседней кровати, – задрал скрипеть. Два часа ночи!

Ун не стал отвечать, бросил ботинок на пол и закрыл глаза.

Надо прекращать думать обо всем этом. Зачем мучиться? С ней все нормально. Ун повторял это до самого рассвета, и сразу после побудки отправился в зверинец – без Сан, потому что знал, что рассмеется над собственной навязчивой идеей, когда поймет, что зря изводил себя, а делать это лучше без лишних свидетелей. Когда он пришел, Лими сидела перед входом в свое логово, склонившись над плетеной корзиной и перебирая ворох тусклых лоскутов. И, разумеется, все с ней было хорошо – только лицо, обрамленное спутанными прядями, казалось бледным и под синими глазами пролегли темные круги. Почуяв его приближение, она медленно поднялась, оправляя юбку. Наверное, теперь инстинкты подсказывали ей, что надо бежать или спрятаться, или...

– Я тебя чем-то обидела?

Ун ответил долгим непонимающим взглядом, пока уши его краснели, а челюсть все опускалась все ниже и ниже. Но, к счастью, он быстро спохватился, захлопнул рот, клацнув зубами, свел брови на переносице и заставил себя разозлиться.

«Да что с ней не так?»

Она, правда, думала, что может его обидеть? Кем она себя возомнила? Кем считала его? Как может разумный обидеться на зверя? Это же глупость. Никто, спотыкаясь, не обижается на камень. Ун приготовился расхохотаться, глянуть резко, с едкой иронией, но только промямлил что-то неразборчивое, когда Лими снова полезла к нему, несмело касаясь его рук и заглядывая в глаза так внимательно, словно что-то надеялась там найти. Даже через грубую ткань он чувствовал, как она мелко дрожит, и как пытается сдержать эту дрожь и не может. Надо было приобнять ее, просто чтобы она так не тряслась, погладить по спине, усадить, сесть рядом и все объяснить. Ун начал подбирать правильные слова и еле-еле успел остановиться, прийти в себя и раздавить росток этой слабости и страшной глупости. Нет! Он больше неподвластен примитивным порывам и древнему обману.

«И что ты собрался ей объяснить? – спросил насмешливый внутренний голос. – Что с тобой не так? Веришь, что тебя поймет существо, у которого нет даже понятия о стыде?»

Голос был злым, но говорил правду. Она животное, ей просто не дано понять, до какого позора он себя довел и как нужно, необходимо, ему выбраться из этой ямы. У зверей, что бы там ни доказывала Сан, все было просто – если бы не рааны, они бы носились повсюду голыми, как им и завещала природа, и, возможно, даже на четырех лапах, жрали бы друг друга и душили чужих детенышей, чтобы зачать своих. «Какое тут понимание?» – подумал Ун, силой сбрасывая с плеч цепкие звериные лапы. «Какой смысл говорить? Она не может понять даже самых очевидных знаков».