Будут резать, ну а ему-то какое дело? В конце концов, полосатых для того и держат. Все это знают. И он знает. И ему ровным счетом все равно, что с ней станет. Он, конечно, кретин и потаскун, да и до чего не опустишься от скуки, но она ему не подружка. И он не любит ее.

Ведь любить ее невозможно.

Глава XXIX

Ун не запомнил, как попрощался с Сан, как спустился по лестнице и как оказался под серым небом. Когда он пришел в себя, то понял, что стоит на крыльце ветеринарной конторы, смотрит в никуда и думает об одном: «Еще шаг, и я упаду» – ноги совсем одеревенели. Но упасть теперь было бы даже правильно: слететь с высоких ступеней, рухнуть в подсохшую грязь, биться лбом о потрескавшийся бетон дорожки и молить о прощении. И биться лучше посильнее – до сотрясения, до крови...

Ветер хлестнул по щекам холодом, Ун зажмурился, потом открыл глаза, дернул плечами и заставил себя глубоко вздохнуть, распирая каменные ребра. Сердце застучало чаще, поблекший мир начал медленно, с неохотой обрастать деталями, звуками, запахами, и время, казавшееся замершим, снова понеслось. Отупляющая паника отступила. Осталась только беспощадная ясность.

Они знают.

А все Лими! Просил же ее не лезть, когда...

«Давай, обвини во всем безмозглую макаку», – Ун крутанулся на месте, как ужаленный, чуть не свалился с крыльца, еле-еле удержав равновесие, поводил глазами из стороны в сторону, запоздало понимая, что рядом никого нет и чувствуя, как жар покалывает щеки, и лицо становится пунцовым.

В старой сказке заяц испугался своей тени, а он – собственного воображения.

Отец мертв, а призраков не существует. Правда, будь он жив, то что-нибудь такое и сказал. О вине, выборе и бремени разума и ответственности. «Тия меня убила, – Ун мог поклясться, что слышит этот неторопливый голос, холодный, спокойный, приправленный всего лишь щепоткой презрения, – но девчонке хотя бы хватило решимости пойти до конца, ловкости, скрыть свою вину, и смелости не отнекиваться, когда все стало очевидно. А в тебе, насекомое, не нашлось ни силы воли вовремя застегнуть ширинку, ни ума – раз решил, что можно утаить такой позор, ни чести, раз подумал, что можешь найти себе оправдание».

От этих никогда и никем не сказанных слов стало тошно – хоть в петлю лезь. Ун отвернул голову в сторону, как будто можно было отвернуться и заслониться от горькой правды, и посмотрел на высокие стены зверинца. Стало еще гаже.

Столько раз дежурил в сторожевых вышках, откуда весь загон было видно как на ладони, но упорно продолжал верить, что это место неохватное.

Они знают.

Конечно, они все знают! В корпус безопасности набирали безмозглых кретинов – достаточно хотя бы посмотреть и на него – но точно не слепых.

Ун сошел с крыльца и побрел вперед без всякой цели – внутреннее давящее волнение требовало двигаться, искать решение, что-то делать.

«Как же быть?»

Притвориться, что он не замечает шепотков за спиной – и продолжать жить как жил? Бегать к полосатой, мол, плевать, кто и что думает? У Уна задрожали руки. Какая дрянь. Нет! Может, им и управлял древний обман, царствовавший на континенте еще каких-то сто лет назад, но теперь он прозрел и как прежде уже быть не может.

«Спрятаться бы», – вот и еще одна глупость. Бежать в непроходимые леса? Стать дезертиром? Умереть в пасти дикого кота? Или, что хуже, выжить и до конца своих дней лазать в гнезда за яйцами, выкапывать корешки и ожидать заслуженной пули от случайного патруля? Этот сценарий был почти таким же нелепым, как и идея биться головой о дорогу. Ун почесал шею, морщась. Никто не знал об этом дурацком театральном жесте, который пришел ему на ум пять минут назад, и все равно стало невыносимо стыдно. Опозориться это одно, но превращать свой позор в комедию – это уже какая-то совершенная низость.

Да и перед кем он собирался рвать волосы? Ун наступил в лужу, наблюдая, как бурые плевки капель полетели во все стороны. Нет уж, не перед четырнадцатым патрулем ему виниться, и не им его судить.

Они знают! Да они хуже соренов – ни одного светлого пятна.

Легкая злость встряхнула его, оживила. Никакого отчаяния! Нужно думать. Нужно бороться. Ун даже позволил себе несмело улыбнуться, и в этот момент раздался голос:

– Ты посмотри, гуляет он тут, – и все рухнуло.

Этот голос, к сожалению, не был плодом воображения.

Капитан Нот шел ему навстречу, держа руки за спиной, позади него, поджимая облезлый хвост, семенил рыжий пес, худой и дрожащий

– Небось бездельничаешь, да, Ун?

– Никак нет, господин капитан. У меня было поручение... – Ун вытянулся по стойке смирно, капитан хмыкнул, отмахнулся, мол, вольно.

Запал потух. Вместо «Они знают», в голове застучало «Он тоже знает», что было во много раз страшнее. Как, должно быть, этому опустившемуся жирному офицеришке радостно видеть чужое несчастье! Он ведь чего-то такого и ждал. Надеялся. Но пусть только попробует теперь сказать что-нибудь об отце. Внутри у Уна все заклокотало. Одна насмешка – и ничто не спасет этого урода от десятка крепких пинков: ни погоны, ни высокий чин, ни угроза суда и каторги...

– А что там у моего любимого рядового: племянник или племянница?

Кулаки Уна разжались. Если бы разговора с Сан не было, он бы стоял теперь с открытым ртом, переминался с ноги на ногу, желая провалиться сквозь землю, и мямлил бы неразборчиво: «Откуда вы знаете?.. Кто вам сказал?» Но сейчас им владела ясность, и происходящее казалось очевидным и логичным. Конечно, капитан знал о Тии. Наверное, он с увлечением читал все письма своего «любимца» еще до того, как они попадали к военному цензору. Надо было подумать об этом раньше. Да и о многом другом тоже.

Подбородок Уна дрогнул, губы растянулись в нервной, непрошенной улыбке. И все-таки забавно. Капитан не понимал, что пытается уколоть швейной иглой раана, которому только что врезали ломом по макушке.

– Хах, – короткий смешок вырвался из груди сам собой, – прошу прощения, господин капитан. Не могу знать, мальчик там или девочка. Как только Тия сообщит, я доложу.

Лицо капитана Нота помрачнело, глаза сузились, неподдельное недоверие сменилось плохо скрываемым раздражением. Он ничего не сказал, как будто Ун растворился в воздухе и перестал существовать, скомандовал: «Ко мне, Ун», – пнул пса, который подбежал на зов недостаточно быстро, и пошел дальше.

Ун попытался вернуться к размышлениям о том, как ему быть, но снова и снова вспоминал эту короткую стычку. Все получилось так дурно. Поединок закончился ничьей, а капитан признавал только победы. Разбитая всмятку голова полосатого не дала бы соврать. «Что же ты теперь выкинешь?» – мучиться этой загадкой пришлось не долго.

Уже через час все и даже, наверное, полосатые слышали, как капитан орал на сержанта Тура, не жалея собственного горла и чужих ушей.

– ...твои ленивые бесполезные увальни! Ты за ними следишь? Или только за своей будущей женушкой? Превратил мне солдат в не пойми что! Один вообще сегодня мотался без дела, как...

Четырнадцатый патруль оставили без ужина и отправили драить библиотеку. Ун чистил щеткой пол и затылком чувствовал, как товарищи смотрят на него. Никаких имен капитан не назвал, но они безошибочно определили главного виновника. А он был даже рад этому наказанию. Монотонный физический труд, тихий скрежет грубой щетины по старым доскам, выкрашенным в пять слоев краски, помог ему окончательно прийти в себя, отчистить голову и отыскать единственное самое простое и правильное решение, которое прежде ускользало, освобождая место для нелепых и невыполнимых задумок.

Он никуда не побежит, более того – будет и впредь ходить в зверинец, помогать Сан и уж точно не подарит капитану Ноту возможности спросить словно бы невзначай: «А что это ты прекратил навещать свою подружку?». Но теперь все станет иначе. Никакого больше потворства своим низменным порывам, никакой игры, будто полосатая хоть что-то понимает, никаких бумажек и болтовни.