«Это всего лишь сон, – повторял он, – просто сон».

Его окликнули, и Ун остановился, сбившись с бездумного шага, и чуть не упал, запутавшись в собственных ногах. Он огляделся, с удивлением поняв, что добрался уже до шестнадцатого квадрата. «Ах да, я же шел за Хромой», – подумал Ун и повернулся на голос, зная, что дальше может не идти.

Хромая стояла между двумя лачугами, плоские крыши которых соприкасались, образуя навес. Она опиралась рукой о стену, как и всегда чуть поджимала искалеченную ногу и напоминала раанскую болотную цаплю. Ун кивнул и громко сказал:

– Пойдем.

Хромая медленно отступила назад. Чувство тревоги стало острее и к нему примешалось нелепое ощущение ужасной потери.

«Я и без нее тут смогу справляться», – попытался убедить себя Ун, но повторил:

– Пойдем!

Она осталась на месте и быстрым жестом предложила ему подойти к ней. Уна это насторожило. Неужели опять что-то случилось? Мало им четырех дохлых полосатых, если она нашла еще и пятого... Если так, то он первым же делом спросит у сержанта, когда же эта его мифическая смерть нажрется. «Нет, тут дело в другом», – Ун заставил себя отбросить пустые подозрения, пошел навстречу к Хромой и только и успел спросить: «Что случилось?» – как она кинулась вперед, и ее тонкие, но удивительно крепкие руки обхватили его шею. Ун растерялся, не зная, пнуть ее коленом или оттолкнуть, потерял драгоценные секунды почувствовал тепло дыхания у самого горла, понимая, что не успеет ничего предпринять, и замер, с удивлением понимая, что ничего не происходит.

Зубы Хромой не впились ему в глотку. Она стояла, навалившись на него, и только руки ее подрагивали и беспокойные пальцы то и дело касались обкромсанного уха.

– Пусти, – постарался сказать он строго.

Хромая сжала объятия еще сильнее. Нет, надо было ее толкнуть, но Ун не смог бы сейчас заставить себя и пошевелиться, и лишь зажмурился, когда влажные губы неумело ткнулись в его щеку, а кончик носа полосатой угодил ему в глаз.

– Глупая… Отойди.

Хромая не отступила и теперь, и Ун понял, что крепко держит ее за плечи, торопливо разжал пальцы и осторожно похлопал полосатую по спине.

Она чуть отстранилась, но тут же взялась за правую руку Уна и вложила ему в ладонь что-то мягкое: это оказался платок, вырезанный из серо-зеленой ткани, которую полосатым выдавали на одежду. Вдоль края он был расшит рядами и рядами убористого мелкого орнамента, который состоял из сотен крошечных значков, напоминавших перепутанные птичьи следы, острые, но приятные для глаза. Ун как будто уже где-то видел нечто подобное, но не смог вспомнить когда и где именно.

– Тебе, – сказала Хромая. Серые полосы на ее щеках потемнели, а светлая кожа между ними сделалась почти пунцовой. Ун отвел взгляд, сложил платок и спрятал его в карман, подтянул ремень, чувствуя, как и сам краснеет без всякой на то причины.

– Спасибо.Хотя не произошло ничего страшного, за следующие несколько часов, проведенные в зверинце, Ун не смог выдавить из себя больше ни слова. Беспричинная тревога его оставила, но теперь он чувствовал себя круглым дураком и все никак не мог отделаться от воспоминаний об этом коротком утреннем инциденте. Смотрел на него и так и сяк, ругал себя, за то что стоял столбом, а еще больше за то, что испугался. Он, правда, подумал, что Хромая может ему что-то сделать? Нет, полосатые опасны, но бояться Хромую? Она ведь совсем другое дело. Не как они все. Она была чистоплотнее остальных, аккуратно собирала волосы, а не ходила как лохматая северная корова, хорошо соображала и относилась к раанам с почтением, а после того как пропало прямое влияние Сан – характер ее стал только лучше.

А еще очень хорошо шила – Ун и думать забыл о дыре на своей рубашке и замечал ее шов только во время стирки и то с изнанки. И этот платок... Он тоже был сделан удивительно ловко. Такая мелкая, кропотливая работа! Во время дежурств, когда нечем было заняться, Ун часто рассматривал вышивку, пытаясь понять, что могут значить эти узоры, и значат ли вообще что-то и почему они кажется такими знакомыми. Нет, конечно, это примитивное дикарское искусство, что с него взять, но мастерство есть мастерство.

Ун раздумывал обо этом, и снова и снова с горечью признавал, что если бы все зверье было таким же умным, покладистым и добронравным, как Хромая, то никакие зверинцы бы и не понадобились. Но звери на то и звери – слишком тупы, чтобы это понять. Не могли они по достоинству оценить и помощь Хромой, которая занималась их вонючими ранами, не кривя лица. Она сопровождала Уна, носилась от одного несчастного больного к другому, и никто из этих тварей, похоже, не заботился о том, чтобы отложить для нее побольше еды. Раньше, пока Хромая не обняла его, Ун и не замечал, какая она худая и легкая – что там увидишь за мешковатыми тряпками. «Вот и еще один пример звериной благодарности», – Ун хотел пойти к вожаку ее квадрата, но передумал. Не хватало только, чтобы Хромую начали ненавидеть или бояться из-за его «заступничества».

Нет, тут надо было брать все в свои руки. В первый раз он принес ей несколько ломтей чесночного хлеба, прихваченных из столовой за завтраком, но все пошло как-то наперекосяк. Он ожидал если и не восторга, то признательности, а Хромая уставилась на него с какой-то обидой и подозрением, и спрятала руки за спину. У него были две сестры, но он так и не смог привыкнуть к беспричинной женской упертости. Пришлось буквально заставлять ее взять сверток:

– Да никто не будет тебя наказывать! – выпалил Ун с раздражением. – Что ты боишься?

Она не ответила и в конце концов взяла еду, но потом Ун еще долго ловил на себе немного испуганные взгляд. На следующий день дело пошло легче, и кусок пирога с яблоком она приняла почти без опаски и улыбнулась, а вскоре от глупого страха не осталось ничего.

Правда, Ун быстро понял, что если не хочет, чтобы все принесенная еда доставалась вечно голодным щенкам, которые пронюхали об угощеньях, придется запрещать Хромой откладывать лишний обед «на потом». В конце обхода он устраивался где-нибудь в тени, обычно у стены старого давно пустующего логова в одиннадцатом квадрате, и пока Хромая ела, переписывал на бело собранные для Сан «данные». Она выдумала свое исследование впопыхах, но заставляла его на полном серьезе пересчитывать полосы на лапах подопытных зверей и почти каждый день измерять рост нескольких детенышей.

Но Ун не жаловался. Походы в зверинец, чудные поручения Сан медленно, но верно плели вокруг него паутину привычки, и недели пролетали все быстрее и быстрее. Даже в день двадцатилетия коронации его величества Ун попросил, чтобы его назначили на раздачу корма: . для полосатых – пусть они и не могли понять всю важность происходящего – привезли два грузовика фруктов. Но ему отказали. Сегодня в кормушке дежурил шестой патруль, по уставу чужим там болтаться не полагалось. Это было правильно. Но вечером, стоя в строю и слушая воодушевленную речь императорского чиновника, которой должен был приехать в полдень, но где-то задержался, Ун не мог избавиться от раздражения. Первый, третий или четырнадцатый патруль – номера разные, а суть одна. Наверняка олухи выставили ящики и позволили полосатым толкаться и драться за еду в своей дикой ярости, а сами стояли в стороне и посмеивались над этим. Какая низость! Ведь детенышам и совсем слабым или искалеченным зверям в этой сваре ничего не достанется. Император был щедр, а некоторые подданные превращали его бескорыстную доброту в повод для грубого развлечения.

Ун посмотрел на знамя с птицей, реющее на флагштоке над строем, приосанился, выше задрав подбородок

– ...Его величества не сомневается, что вы...

Завтра праздник наконец-то закончится. Три дня капитан гонял всех за самую малую соринку, заставлял белить заборы и даже в половину сократил патрули. За эти три дня Ун ни разу не был в зверинце. Не то чтобы он хотел там быть, просто привычка требовала, чтобы ее соблюдали! И весь порядок вещей был нарушен ради того, чтобы вот этот чиновник приехал, прочитал речь и уехал, не обратив толком ни на что внимания.