У Уна задрожали руки. Он посмотрел в сторону пятой вышки, такой опасно близкой, лихорадочно пытаясь понять, есть ли там кто-то, и не мог ничего толком рассмотреть из-за бликующих стекол. Если капитану донесут, что Ун подпустил полосатого к «колючей черепашке» и не выстрелил – из него душу вытряхнут. Но стрелять в Хромую? Да даже просто стрелять, чтобы испугать ее? Сама мысль об этом была какой-то абсурдной и дикой. «Что ты творишь? Уходи!» – не от нее, несчастной калеки, он ждал таких подвигов. И ведь она умнее всех здешних полосатых! Так почему совершает такую глупость?
Ун снова помахал винтовкой, хотя и понимал, что это бесполезно. Она покачала головой, сделала еще один шаг, а потом вдруг глянула куда-то в сторону, сорвалась с места и, подпрыгивая, побежала к лачугам, уронив свою ношу. Горшок разбился, на землю брызнула вода. Не знай Ун Хромую, подумал бы, что ее напугало оружие, но он уже услышал тяжелые шаги. От боковой лестницы к нему медленно шел сержант Тур, как и всегда смотрящий куда-то в пустоту перед собой, погруженный, наверное, в какие-нибудь размышления или о скоте, или об урожае картошки.
– Что это ты тут выплясываешь? – спросил Тур.
– Отпугивал полосатых, господин сержант, – ответил Ун, выпрямившись, как и полагалось при старшем.
– А, вот оно что. Дай-ка я посмотрю, что у тебя с винтовкой.
Ун проверил предохранитель и передал оружие. Сержант не стал с осмотром спешить и медленно поворачивал винтовку то одной, то другой стороной, как будто впервые держал ее в руках и был удивлен таким сложным механизмом.
– Вы вчера весь день дежурили, и это дело капитан тоже поручил нашему патрулю... – наконец проговорил он после долгого молчания, задумчиво кивая, так что кепка грозилась слететь с макушки. – Еще и в самую жару. Да. Зол капитан на меня, а достается всем вам.
– Что вы, господин сержант! Такое доверие господина капитана – большая честь!
– Честь? Может быть, – сержант попытался усмехнуться, но глаза его остались все такими же задумчивыми. Он помолчал еще с минуту а потом ни с того ни с сего спросил: – Ты вроде хорошо говоришь на языке полосатых, да?
Ун насторожился:
– Не сказал бы, что хорошо, но понимать их могу, и они меня понимают, господин сержант. В простых вопросах, конечно.
– И ты вроде, как я вижу, с ними ладишь?
Это замечание Уна не на шутку встревожило. К чему клонил старший? Что имел ввиду? И был ли правильный ответ на его вопрос?
– Они не пытаются нападать, и я их не трогаю.
Сержант кивнул:
– Понятно. Хм, но тоже неплохо. Я хочу перепоручить тебе одно дело, думаю, ты с ним справишься. Оно несложное... Но поговорим об этом потом , когда время придет. Сейчас надо думать о другом, Ун. Ты тут допустил серьезную ошибку. Капитан не приказывал отпугивать полосатых, которые пытаются помогать казненном. Он приказал убивать их.
Не успел еще ветер унести последние его слова, как винтовка взметнулась, сталь блеснула холодным светом, хрипло щелкнул предохранитель, сержант без всякого страха и сомнения перегнулся за ограждение и, почти не целясь, выстрелил. Мир онемел, Ун отшатнулся, подняв руки к ушам, и застыл, парализованный теперь уже не громом выстрела, а ужасной догадкой: «Неужели Хромая высунулась из своего убежища?» Невозможно, чтобы сержант... Выстрелил... Ун заставил себя посмотреть вниз и выдохнул с облегчением. Нет, Хромой там не было, если сержант и стрелял, то промахнулся.
– Вы... – начал было говорить Ун и вдруг все понял. Тело «колючей черепашки» обмякло, из лап ушло напряжение, и рядом с головой медленно растекалась новая темная лужа. Ун смотрел на нее, а потом вдруг почувствовал тяжесть винтовки в собственных руках.
– Хороший выстрел, – сказал сержант, – Только попал ты не в того полосатого.
– Но я не... Я не ... Если капитан... – зашептал Ун.
– Я обо всем доложу господину капитану. Он будет доволен. Редко кто все-таки решается выстрелить. А что ты промахнулся – ну, бывает. Ветер, может быть, плечо повело в сторону. Не бери в голову, Ун. Ты побудь здесь, я отправлю ребят, чтобы все проверили. Надеюсь, могу полагаться на твое молчание.
Когда сержант, этот неторопливый и непредсказуемый раан пошел прочь, Уна забила мелкая дрожь. Он потер ухо, ему показалось, что он снова оглох, как было сразу после выстрела, а потом понял, что дело тут в другом. Это не он оглох, это зверинец вдруг затих, звери попрятались в свои логовища, точно в одну секунду все они исчезли без следа и осталось только двое полосатых. Один лежал на земле, мертвый и неподвижный, а вторая, живая, но такая же неподвижная, стояла чуть в стороне от него и смотрела вверх. Ун встретил ее пристальный взгляд, торопливо опустил винтовку, отошел от края стены, и тут же обругал себя за это. Получилось какое-то бегство. Он ведь не стрелял! Она же видела, что он не стрелял? Или нет? Станет еще его бояться, и что тогда? Ун нахмурил лоб, занялся винтовкой, будто во всей Империи не существовало более интересной вещи. Без разницы ему, что там подумает полосатая. Главное, что подумает капитан.
Ун больше не подходил к краю площадки и не смотрел, что происходит внизу. Спустя час по боковой лестнице на стену поднялся Карапуз, он добрался до Уна чуть ли не в припрыжку, забыв о своей обычной важности. Глаза его восторженно горели:
– Сержант сказал все, иди сдавайся в оружейную. Рапорт по пуле, говорит, можешь не писать, он сам напишет, – Карапуз перегнулся через ограждение, присвистнул, – э-э! Болваны. Тушу увезли, а кровь кто будет заметать? Там сейчас мух наплодится – ходить будет невозможно.
Назад они пошли вместе, и Карапуз не затыкался, говоря обо всем на свете. У основания лестницы их встретили Медведь и Птица, непривычно веселые.
– А! – протянул Медведь. – Вот и наш освободитель! Ну ты и мастак стрелять, конечно. И ведь в важных училищах учился! Это ж надо так промазать. А капитан-то надеялся, что мы еще дня два будем этого переломанного сторожить! Расстроится теперь!
Они засмеялись, и смех этот был чертовски заразительным, у Уна даже уголки губ дрогнули, но он вовремя вспомнил, кто перед ним, торопливо попрощался и пошел в сторону оружейной. Правда, оставив товарищей позади, почувствовал не гордость, а тревогу. Она зародилась еще на стене, в последний час ожидания, но теперь стала ощущаться острее. Он не боялся капитанского гнева, его вообще как будто больше ничто не страшило, но в груди неприятно сжимался холодный комок не то печали, не то ожидания беды. Причина у волнения как будто и была, но вот какая – Ун понять не мог. Он перебирал вариант за вариантом и так крепко задумался о своем дурном предчувствии, что не сразу заметил Сан, которая шла ему на встречу, держа под мышкой пару толстых папок. С распущенными волосами, топорщившимися во все стороны, она походила на ходячее пламя, и решительный взгляд ее не обещал ничего хорошего.
«Сержант все свалил на меня», – только и успел подумать Ун, прежде чем Сан преградила ему дорогу.
– Ты правильно поступил, – зашептала она торопливо.
Ун открыл рот, да так и остался стоять.
– Нет, молчи! Тур мне все рассказал! Ну, рассказал... сказку. Как будто я дура. Но ты, Ун, знай, я бы тоже не смогла смотреть, как он мучается. Никто не заслуживает такое наказание. Никто! – она шмыгнула носом, стерла слезы и сказала громко, изображая безразличие, хотя рядом никого и не было: – Приходи завтра утром, ладно? Надо будет сходить в зверинец, проверить кое-что.
Эта короткая встреча у оружейной смогла отвлечь Уна от тревожных мыслей, ненадолго. Ему нечего было стыдиться, он не нарушил никаких приказов или законов, и все равно проворочался полночи с бока на бок, а потом метался и во сне. Милосердное утро сохранило лишь пару обрывков его кошмаров, но и их хватало, чтобы снова и снова внутренне содрогаться.
Ун плелся по зверинцу и никак не мог заставить себя забыть те мерзкие образы. Он выстрелил в Пушистого! В его любимого пса! Что за глупость. Он бы никогда так не поступил. Да и зачем? Пушистый был самым дружелюбным созданием на всем белом свете. Но сон был таким ярким и точным, что Ун все еще чувствовал рельефную рукоять пистолета и в ушах его эхом отдавался резкий рев выстрела. Он мог бы даже поклясться, что и правда видел, как пораженный на бегу Пушистый прыгает в последний раз, падает с беспомощным визгом и пропадает в высокой траве. На самом деле, даже в этом кошмаре Ун не хотел стрелять. Не хотел, но знал, что должен, и потом заплакал, и проснулся, чувствуя, как слезы катятся с щек на подушку...
