«Что привело меня сюда? – напоминал себе Ун всякий раз, когда смотреть на лицемерные рожи его товарищей становилось уже невмоготу. – Меня привела сюда прямота и глупость». Он должен был защищать сестер, но предпочел потешить свою задетую гордость и почесать кулаки.

Теперь ему нельзя забыть о своей цели. И цель его не спасать всех этих кретинов, для которых и полосатая невеста, а вернуться домой. Он не может здесь ничего изменить. Он не проверяющий и не офицер. Он глупец, который снова прошел по самому краю пропасти и которому в следующий раз может уже так не повезти.

Теперь Ун держался тихо, приветливо и незаметно, каждый день просыпался с надеждой, что сегодня Сан найдет для него какое-нибудь дело в Зверинце. Там все было проще и честнее. Он заходил за Хромой в ее логовище в восемнадцатом квадрате, и они оправлялись на осмотр. Вообще полосатая была сообразительной и многому научилась, подражая Сан, и Ун быстро понял, что от него, по сути, требуется только делать записи. С перевязками и осмотрами она прекрасно справлялась сама.

Ун спрятался от солнца в тени старого сарая и наблюдал, как Хромая осматривает гриву недовольного старика. Зрелище было забавным. Она сидела прямо за ним, выпятив в сторону кривую лапу и состроив очень серьезное лицо. Иногда старый полосатый оборачивался и что-то грубо рычал, Хромая не терялась и отвечала, но не злобно, а важно, вскидывала голову и поджимала губы. Не дать, не взять посол высокого Совета с поручением государственной важности. Родилась бы самцом и со здоровыми ногами, так, наверное, стала бы одним из вожаков.

«Три года и восемь месяцев», – Ун улыбнулся этим цифрам. Последние две недели пронеслись незаметно. Если так пойдет и дальше, то очень скоро он отпразднует первые полгода в корпусе, а потом и год. А там уже и до дома недолго. Он не удержался и снова вытащил из нагрудного кармана письмо Кару, перечитал его, достал фотокарточку. Сестра в светлом платье и с лентами в волосах, да еще и рядом со своим задохликом-музыкантом казалась теперь слишком взрослой, слишком похожей на мать. И когда они встретятся в следующий раз, она изменится еще сильнее. И он изменится. Придется вспоминать хорошие манеры и отучиваться вставлять брань тут и там. Но это будет хорошее время, и ради него можно все перетерпеть.

Рядом послышалось шарканье, и Ун поднял глаза. Хромая остановилась на почтительном расстоянии, протирая испачканные в мази руки об грязную тряпицу, но с любопытством вытягивала шею. Он махнул ей, полосатая тут же подошла, присела рядом и аккуратно, точно боясь порвать, взяла у него фотокарточку.

– Что это?

Ун попытался, но так и не смог вспомнить правильное слово:

– Это… дочь моей матери.

Хромая поднесла фотокарточку близко к носу, рассматривая фигуры немигающим прозрачным взглядом.

– Как ты, – сказала Хромая, – твоя сестра как ты.

Ун скромно пожал плечами. Неправда, конечно, непохожи они с Кару, но это была лестная неправда. Следующее замечание Хромой оказалось менее приятным:

– А тут испорчено. Почему? – она провела пальцем по неровно оборванному правому краю, из-за которого у бедного музыканта не хватало части локтя.

– Тут была лишняя раанка. Мне уже пора, – Ун забрал у нее фотокарточку, поднялся.

Хромая проводила его до главного входа, не произнеся ни слово, но в самом конце не выдержала и попросила показать ей карточку еще раз. Ун не отказал, хоть и не сразу понял, что в этом портрете такого интересного: слишком ловко полосатая лопотала на своем недоязыке, и он постоянно забывал, как на самом деле ограничены эти звери. Для них такое вот простое творение ученой мысли, химии и света было сродни чуда.

Вечером Ун раздобыл выпуск «Новостных страниц» за прошлую неделю, вырезал из газеты с десяток фотографических оттисков и на следующий день вручил их Хромой. Сначала она перебирала пейзажи с видами городов и каких-то магазинчиков торопливо, потом вернулась к первому, начала рассматривать каждую картинку пристально, жадно, с каким-то недоверием и восторгом.

Больше всего ей понравились пара котят, сидевшие в кружках. Ун вырезал эту иллюстрацию из-под новости об открытии чайной, и этот рисунок в тот день Хромая, наверное, показала всем пациентам, а в конце обхода посмотрела на Уна с удивлением, когда поняла, что может оставить себе и их, и остальные вырезки.

На следующей неделе Ун выпотрошил уже свежую газету, и Хромая долго принюхивалась к еще пахшим краской листам, и чихнула, морща нос. Ее новым фаворитом стал репортаж с фермерской ярмарки. Ун, правда, думал, что победят племенные козлята на фоне сена, но Хромую куда больше впечатлил механический плуг, на котором повисли пара мальчишек. Еще через неделю она предпочла фотографию какого-то захудалого городского парка, где проходили соревнования, а не широкую панораму Столицы, на которой можно было рассмотреть императорский дворец.

«Как можно выбрать парк, а не императорский холм?» – раздумывал Ун, пока Сан читала его записи о «пациентах», их стертых подушечках лап и сыпи. Он так погрузился в свои мысли, что не сразу заметил мрачное торжество на лице девушки.

– Случилось что-то? – спросил он, и Сан тут же посмотрела на него, отложила все записи, точно только и ждала этого вопроса.

– Да! Помнишь того полосатого, который задушил Ромашку? Урод этот. Ты еще за ним гонялся. Нам сегодня привезли его труп. Представляешь, он сломал шею! Какая трагедия!

Ун только пожал плечами, не сразу поняв, о каком звере вообще идет речь. Его куда больше удивило, что у Мертвой, оказывается, было имя. Ему даже захотелось как-нибудь пошутить об этом, но голос сержант в его голове вдруг произнес четко и спокойной: «Это третий. А будет четвертый. И тогда смерть наестся». Ун никому бы не признался, но в этот момент холод ожог его спину. Как заразны были поверья!

Все это, разумеется, совпадение. Полосатые умирали так же, как и другие животные. Три смерти за несколько месяцев – печальное совпадение. Точнее говоря, это были убийства, и приложили к ним руку существа из крови и плоти, а не какие-то выдуманные собаки смерти. Более того, третьего убитого даже не было жаль. Ун не сомневался, что в зверинце никто не целовал его в остывший лоб и никто теперь не выл по нему и не рвал шерсть из гривы.

Весь мир не заметил бы смерть этого паршивца, если бы не капитан Нот. Он замечал все, и этого оказалось достаточно, чтобы на следующий день жизнь зверинца остановилась.

Вожаков согнали на площадку к немым столбам, за ними растерянно теснились несколько десятков полосатых самцов. Все это сборище охраняли солдаты пяти патрулей, в том числе и четырнадцатого. Ун стоял в оцеплении на углу площадки спиной ко всему действу, и смотрел на испуганных, но любопытных самок, детенышей и стариков, который собрались узнать, что же здесь произойдет. Чувствовал он себя странно, с винтовкой на плече и патронами в сумке на боку он был как будто и не охранником, и даже и не пастухом, а солдатом экспедиционного корпуса в какой-то дикарской деревне.

Зачем столько солдат? Дрессировкой местного зверья никто не занимался, но достаточно было теперь взглянуть на их встревоженные и беспомощные морды, чтобы понять: в них не было смелости и настоящей наглости. Приди капитан сюда в одиночку – ничего бы не изменилось. Отважны полосатые были только в старые времена, вооруженные огнестрельным оружием и покровительством своих хозяев.

Ун оглянулся, посмотрел через плечо на вожаков. Они выглядели не лучше зрителей.

– Ун!

Ун выпрямился, не сразу поняв, кто это его окликнул, и увидел, как Хромая протискивается между двумя старыми, облезлыми самками, стоявшими в первом ряду. Она получила поток шипенья и даже подзатыльник, но не отступила, и расплывшаяся, беззубая старуха с ворчаньем подвинулась. Хромая помахала ему рукой, заслужила дикий выпученный взгляд второй старухи и еще один подзатыльник, но только фыркнула и помахала снова. Ун с трудом удержал на лице серьезное, даже немного суровое выражение, почему-то давясь беспричинным смехом, и махнул ей в ответ. Старухи тут же запричитали громче и затолкали Хромую назад, во второй ряд.