Мысли Уна обратились в далекое прошлое. Дом еще спит, он спускается по широкой лестнице и садится на корточки перед стеклянным шкафом. На верхних полках поблескивают медали, но Ун неотрывно смотрит на шлем и портрет прадеда, такого похожего на него, но куда более мудрого. Его прадед предпочитал хитрость войны и смеялся над интриганами двора. Смеяться то смеялся, но разве позволил бы какому-то зажиревшему офицеришке сгноить себя ни за что в тюрьме или на работах в каменном лесу? Он бы не сдался просто так.

Ун попытался скрыть свой ужас отвращением, скривил рот, понимая, как нелепо выглядит. Но долго притворяться не пришлось. После первого же взгляда на тело полосатого отвращение его сделалось искренним. Шедший позади птица выругался, помянув свою и чужих матерей.

Шея полосатого, как и полагалось, переходила в нижнюю челюсть, а вот выше начиналось ничто. От морды несчастного осталась кровавая каша с ошметками лопнувшей кожи, которая клоками свисала с разорванного влажного розового мяса. Одного глаза не было, другой болтался у виска на тонкой нитке.

Уна легко качнуло, но он устоял, медленно и не с первого раза досчитал до десяти, думая только о цифрах, потом посчитал от десяти до нуля. Волна дурноты схлынула. Он не мог показать страха, ведь капитан искоса смотрел на него и усмехался с каким-то злым презрением. «Ты меня не запугаешь, – думал Ун. – Видишь? Я не боюсь. И я скоро уеду отсюда, а ты так и останешься здесь, здесь же и помрешь. Ты бы очень хотел придушить меня, но боишься Столицы. До смерти боишься. Ты ничего не можешь мне сделать, поэтому и забил этого зверя».

Смелые и даже вызывающие мысли Уна на капитана никак не повлияли. Он озадаченно покачал головой, подпер кулаками жирные бока и спросил:

– Что тут случилось, Тур? Как, по-твоему?

Сержант, присевший на корточки рядом с тушей, задвинул кепку на самую макушку:

– Я думаю, он откуда-то упал.

У Уна глаза полезли на лоб. Чтобы так разбить голову, полосатый должен был отправиться в Сизые скалы и сигануть там с какого-нибудь уступа – да и то крайней неудачно.

– Упал? – задумчиво протянул капитан. – Наверное. Бывает же такое, да, Тур? Приедет в зверинец ненадежный раан и сразу начинаются какие-то странные падения. Есть о чем подумать. Позаботься тут обо всем. Зверье не поднимай, пусть спят. И шевелись. Не хочу, чтобы они перепугались. Ну, пойдемте.

Ун замер. Это ведь о нем говорил капитан? Сейчас ему все выскажут? Прямо сейчас... Но офицер в сопровождении двух патрульных, охранявших тушу, пошел в сторону выхода, насвистывая что-то, кажется, гимн.

Последние ноты мелодии заглушил Птица. Он не выдержал, согнулся пополам, его шумно вырвало.

– Я разное видел, но такое, – измученно прохрипел он, скрутил крышку с фляги и сделал громкий, долгий глоток. – Как они этого, а…

– Меньше болтай, – перебил его сержант. – Сходи за тележкой и захвати мешок. Нет, лучше два. И подготовь там лопаты. А ты, Ун, помоги мне.

Птица с готовностью умчался исполнять приказ, Ун же, чувствуя легкую дрожь в руках, подошел к старшему. Вместе они приподняли тушу полосатого, задрали грубую рубаху и натянули ее на изуродованную голову.

Теперь стало видно, что на звере просто не осталось живого места: по рыжеватым полосам на животе расползлись огромные кровоподтеки, темные, похожие на кляксы. Ун вспомнил звук, с которым ботинок опускается на ребра, вспомнил, как сложно поднять руки, чтобы защитить лицо, и попятился.

– Господин сержант, может, все-таки позвать кого-то из полосатых…

– Ты слышал приказ капитана. Сами справимся.

Слова сержанта прозвучали холодно, и он как будто даже сам этому удивился, скрестил руки на груди, барабаня пальцем по большому серому пятну на левом локте, обошел тело, словно что-то высматривая.

– Ун, обо всем этом Сан не рассказывай. Спросит, скажи, что капитан полосатого уже отослал.

Уна как будто ударили, горла сдавила невидимая железная рука. Неужели сержант знает?

– Она вчера очень волновалась, что этого полосатого забирают. Подумает еще, что его из-за нее забили. Капитан ведь уверен, что это Сан его прятала...

– Глупости! – Сержант посмотрел на него удивленно, и Ун понял, что выпалил это слишком поспешно и прикусил язык.

– Да. Глупости. У капитана, конечно, есть причины так думать, но в этот раз он ошибается. Еще и меня подозревает. А полосатый, наверное, просто хотел остаться со своей самкой и забился куда-нибудь. А теперь... Ужасная смерть. И это только второй.

– Второй? – переспросил Ун.Сержант Тур пожал плечами:

– Ну так! Второй. Первой была пациентка Сан. Смерть можно накормить только стариком, Ун. Если ее свора приносит кого-то молодого, мало жившего и мало видевшего, так она отсылает своих гончих назад, снова и снова, пока не наестся. А если смерть плохая, жестокая, так и того хуже. Кровь к крови тянется. Больная нехорошо умерла, теперь этот… Думаю, псы заберут еще одного или двух.

Ун слушал и не верил, что кто-то может рассказывать эту сказку так серьезно, а сержант, похоже, ни секунды не сомневался в собственных словах. Ун знал, что у них за сержант, а привыкнуть к его замашкам все никак не мог. И удивление этой дикости и примитивности мысли теперь вытеснило даже страх перед капитаном.

«Надо же, и Мертвую сюда приплел», – усмехнулся Ун, отбросил в сторону очередную лопату земли и выпрямился. На широкой просеке могильника было множество небольших холмиков, среди них выделялся один крайний, еще не осевший, не разбитый дождями и ветром. Наверное, Мертвая лежала там. За прошедший месяц ее могила поросла высокой сорной травой, скоро она станет совсем незаметна, и никто о ней и не вспомнит. Причем здесь Мертвая и сегодняшняя гибель полосатого? Нет никакой связи. Но в мире сержанта два этих события были неразделимы, и время, прошедшее между ними, для него не играло никакой роли.

Ун сделал серьезное лицо, снова вогнал лопату в неподатливую почву, надавил всей стопой и пробормотал, растягивая слова на западный манер:

– Сломал ногу? Это потому что раздавил красную улитку полгода назад...– Чего?

Ун обернулся. Птица сидел на склоне могильного холма в тени развесистого широколиста и мял пальцами сигарету.

– Сменить тебя, Курсант?

«Ого, – Ун не поверил своим ушам, – а куда делся пастушок?».

– Нет, – ответил он, – я скоро закончу свою половину.

– Сержант времени не назначил, а друг наш вроде никуда не спешит, – Птица сделал короткую затяжку, перевалился на бок, подминая желтые цветы зверобоя, и посмотрел в сторону тележки, которую они оставили в удалении, почти у самого леса. – А раз так, то зачем и нам торопиться? На вот, покури.

Ун чуть не упал, когда ловил брошенную пачку сигарет, коробок спичек прилетел ему точно в лоб. Курить он не хотел, да так и не полюбил это по-настоящему со времен конторы, но все-таки достал одну сигарету и чиркнул спичкой. Ему вдруг стало страшно сделать что-то не так. Впервые за долгие недели он не чувствовал себя изгоем, и это даже казалось неправильным. Нет, ни о какой дружбе тут речи не шло, но не было враждебной отстраненности – и это настораживало.

Ун смотрел на дым, растворявшийся в горячем воздухе, и пытался понять, что изменилось. Либо Птица не так уж и ненавидел его и просто не хотел сам стать изгоем, либо все сводилось к той ночи, когда Ун вышел на дежурство вместо него.

«Они, правда, поверили, что я ни о чем не докладывал сержанту? Повезло», – Ун опустил глаза, уставился в недокопанную могилу. А что бы сказал отец? Что-нибудь вроде: «Тебя потрепали по плечу, и ты готов забыть, кто они и сделать вид, что ничего не видел? Малодушная мерзость». Нет, нельзя это забывать. Если он забудет, если убедит себя, что ничего не знает, то присоединится к их молчаливому сговору, станет как они. Ун раздавил дождевого червя, высунувшегося из земли рядом с ботинком, выбросил недокуренную сигарету и снова взялся за лопату.

Все действительно изменилось. В столовой четырнадцатый патруль больше не замолкал, когда Ун занимал свое место за столом. Он же изо всех сил старался изображать ответное дружелюбие.