– Совершенно верно, мэм.
– А во-вторых, это некоторые подробности, касающиеся моего сына. Вы ведь встречались с Джорджем.
– Он произвел на меня большое впечатление. После трех лет в Льюисе и Портленде немногим удается сохранить душевные и физические силы. Ваш сын делает вам честь.
Миссис Эдалджи коротко улыбнулась этой похвале.
– Более всего Джордж мечтает вернуться к работе поверенного. Он всегда к ней стремился. В каком-то смысле ему сейчас тяжелее, чем в тюрьме. Там, по крайней мере, все было ясно. А нынешнее положение для него равносильно чистилищу. Пока с его имени не смыто пятно, Объединенное юридическое общество не вправе предоставить ему допуск.
Ничто не могло бы подхлестнуть Артура сильнее, чем эта мольба в мягком голосе пожилой шотландки.
– Будьте уверены, мэм, я наделаю много шуму. Я устрою всеобщий переполох. Кое у кого пропадет сон еще до того, как я с ними разберусь.
Но миссис Эдалджи, судя по всему, ожидала совсем иного обещания.
– Надеюсь, сэр Артур. Мы вам очень признательны. Но сейчас я говорю о другом. Джордж, как вы заметили, мальчик… точнее, молодой человек… достаточно стойкий. Нас с мужем, честно сказать, такая стойкость удивила. Мы думали, он окажется слабее. Он собирается побороть эту несправедливость. Большего ему не нужно. К известности он не стремится. Не рвется отстаивать какую-либо идею. Или представлять конкретную позицию. Он хочет вернуться к работе. Он хочет вести обыкновенную жизнь.
– Он хочет жениться, – вставила дочь викария, до сих пор не проронившая ни слова.
– Мод! – Викария это скорее ошарашило, нежели возмутило. – Как же так? С каких это пор? Шарлотта… тебе что-нибудь известно?
– Отец, не тревожься. Я имею в виду, что у него есть намерение жениться, теоретически.
– Жениться теоретически, – повторил викарий. – Как по-вашему, сэр Артур, такое возможно?
– Лично я, – со смешком отозвался Артур, – был женат только практически. Это единственный понятный мне статус; другого порекомендовать не могу.
– В таком случае, – здесь викарий впервые улыбнулся, – придется нам запретить Джорджу жениться теоретически.
По возвращении в отель «Империал фэмили» Артур и его секретарь поужинали позже обычного, а затем удалились в безлюдный курительный салон. Артур разжег трубку и понаблюдал, как Вуд раскуривает какую-то низкосортную папиросу.
– Прекрасная семья, – сказал сэр Артур. – Скромная, достойная.
– Да, в самом деле.
Под воздействием слов миссис Эдалджи у Артура возникло неожиданное подозрение. Что, если их приезд спровоцирует новую волну травли? В конце-то концов, Сатана – даже Бог Сатана – никуда не делся: он по-прежнему близко, точит и свое перо, и кривое режущее оружие с вогнутыми краями. Бог Сатана: какую же отталкивающую форму принимают извращения официальной религии, когда начинается ее необратимый упадок. Чем скорее будет сметено все здание, тем лучше.
– Вуди, ты позволишь мне использовать тебя как образцового слушателя? – (Ответа не требовалось, и секретарь это понимал.) – В этом деле, которое до сих пор остается для меня неясным, есть три аспекта. Это, так сказать, пропуски, которые необходимо заполнить. Вопрос первый: почему Энсон взъелся на Джорджа Эдалджи. Ты видел письма, направленные им викарию. В них он угрожает школьнику каторжными работами.
– Да, в самом деле.
– Это человек с положением. Я изучил его биографию. Второй сын ныне покойного второго графа Личфилда, военачальника Королевской артиллерии. С восемьдесят восьмого года – главный констебль графства. С какой стати человек его ранга будет писать такие письма?
Вуд только прочистил горло.
– Ну же?
– Я не следователь, сэр Артур. Мне доводилось слышать, как вы говорите: в ходе расследования необходимо устранить невозможное, тогда в остатке, скорее всего, окажется пусть невероятная, но истина.
– К сожалению, это придумал не я. Но готов подписаться под каждым словом.
– Вот потому-то из меня никогда не выйдет следователя. Если мне задают вопрос, я просто ищу очевидный ответ.
– И каков же будет твой очевидный ответ на вопрос о капитане Энсоне и Джордже Эдалджи?
– Что капитан не любит людей с другим цветом кожи.
– Ну, это слишком уж очевидно, Альфред. Настолько очевидно, что не может быть правдой. При всех своих недостатках Энсон – английский джентльмен и главный констебль графства.
– Говорю же вам: следователь из меня никакой.
– Погоди, зачем же так сразу отступаться? Давай-ка посмотрим, как ты заполнишь пропуск номер два. Вопрос такой. Если не брать в расчет давний эпизод со служанкой, травля семьи Эдалджи велась в два этапа. Первый длится с тысяча восемьсот девяносто второго года по начало девяносто шестого. События зашли далеко и постоянно нагнетались. И вдруг все прекращается. Целых семь лет ничего больше не происходит. Потом все начинается сызнова; тогда-то и вспорото брюхо первой лошади. Февраль тысяча девятьсот третьего. Зачем потребовался этот промежуток, вот чего я не могу понять. Зачем потребовался этот промежуток? Что скажете, следователь Вуд?
Эта игра секретарю не по душе; такое впечатление, что ведется она с единственной целью – его посрамить.
– Возможно, инициатора там не было.
– Где?
– В Уэрли.
– А куда же он делся?
– Отсутствовал.
– И где находился?
– Право, не знаю, сэр Артур. Быть может, в тюрьме сидел. Или в Бирмингеме работал. Или уходил в море.
– Сомневаюсь. Опять же, это чересчур очевидно. Сельчане бы заметили. Начались бы пересуды.
– Семейство Эдалджи, по собственному утверждению, к пересудам не прислушивается.
– Хм. Надо проверить, прислушивается ли к ним Гарри Чарльзуорт. Итак, третий аспект, который мне неясен, – это волоски на одежде. Будь у нас возможность исключить очевидное…
– Спасибо, сэр Артур.
– Ох, ради всего святого, Вуди, только без обид. Ты для меня слишком ценен, чтобы обижаться.
Вуд подумал, что не зря всегда сочувствовал такому персонажу, как доктор Ватсон.
– Так в чем заключается проблема, сэр Артур?
– Проблема заключается в следующем. Полицейские, осмотрев одежду Джорджа в доме викария, сказали, что на ней есть волоски. Сам викарий, его жена и дочь, осмотрев одежду Джорджа, сказали, что никаких волосков на ней нет. Судебно-медицинский эксперт доктор Баттер – а судебно-медицинские эксперты, по моим сведениям, народ чрезвычайно дотошный – в своем заключении написал, что обнаружил двадцать девять волосков, «сходных по длине, цвету и структуре» с волосками изувеченного пони. Здесь налицо явное противоречие. Выходит, Эдалджи в один голос лжесвидетельствовали, чтобы выгородить Джорджа? По всей вероятности, из этого исходили присяжные. А объяснения Джорджа сводились к тому, что он мог прислониться к воротам какого-нибудь выпаса, где есть загон для коров. Неудивительно, что присяжные ему не поверили. Это больше похоже на паническую отговорку, чем на описание событий. А кроме того, это оставляет родных в положении лжесвидетелей. Если бы к его одежде и впрямь прилипли волоски, мыслимо ли было их не увидеть?
Вуд призадумался. С момента его поступления на службу сэр Артур возлагал на него все новые функции. Секретарь, переписчик, имитатор подписи, помощник автомобилиста, партнер по гольфу, соперник-бильярдист; а отныне еще и образцовый слушатель, изрекатель очевидного. Причем готовый к насмешкам. Что ж, так тому и быть.
– Если при осмотре одежды семьей Эдалджи волосков на куртке не было…
– Так-так…
– И если им неоткуда было взяться, поскольку Джордж не прислонялся ни к каким воротам…
– Так-так…
– Значит, они прилипли к одежде после.
– После чего?
– После того, как одежду изъяли из дома викария.
– По-твоему, их налепил доктор Баттер?
– Нет. Не знаю. Но если вам нужен очевидный ответ, они прилипли к одежде после. Каким-то образом. А если так, то лгут полицейские. Или некоторые из них.
– Ничего невозможного в этом нет. Знаешь, Альфред, надо отдать тебе должное: не так уж ты не прав.
