– Ты про геморрой в сложной форме? Это точно сбылось.

– Я не могу смеяться – челюсть болит. И, вообще, не смешно.

– Мне тоже не смешно. А как попасть к Сержу? – спросил я Андрюшеньку.

– Никак. Тебя, скорее всего сегодня к особисту потащат. Молчи, Проф, я тебя очень прошу – молчи!

– Так он же и так всё знает!

– Знает, не знает – какая разница! Молчи или говори «нет». А то будет как в том анекдоте!

– Напомни?

– Русского, немца и француза приговорили к смертной казни. А в тюряге, где они сидели, были такие правила: каждый смертник должен был выбирать себе вид казни. А казней всего было две: гильотина и расстрел. Если гильотина не работала, то второй раз не казнили. Немец подкупил охранника и тот ему сказал, чтобы он выбирал гильотину, потому что она заедает. Немец рассказал французу и русскому этот секрет. Француз и немец остались живы, а когда русского спросили, что он выбирает, он гордо ответил

– Конечно же расстрел!

– Почему?! – поинтересовались тюремщики.

– Дык, гильотина же у вас не работает!

Андрюшенька закончил «Театр одного актёра» и беспокойно посмотрел на меня.

– Охренеть! – сказал я и похлопал в ладоши – тебе в театральное идти надо было!

– У меня ещё будет шанс туда пойти, а вот насчёт вас с Сержем я очень сомневаюсь!

– Я тебя понял, чувак.

Мы крепко обнялись, как декабристы перед казнью, и направились в кубрик.

В кубрике на своей койке сидел Плевок и старательно, высунув от напряжения язык, пришивал на погоны две старшинские «сопли».

– Кому пришиваем? – спросил я и краем глаза увидел лежащую рядом с Плевком коробочку с иголками и нитками. Эта была коробочка Сержа.

– Себе – коротко ответил Юрок и пояснил – комода нашего из-за вас сняли, а меня поставили.

– «Друг, достигший власти – потерянный друг» – процитировал я писателя Генри Адамса и скептически покачал головой.

– А мы с тобой никогда и не дружили – медленно процедил Плевок и борзо посмотрел на меня – всё время надо мной издевался!

– Оба-на! – Лунатик хлопнул себя по ляжке здоровой рукой – Чё, власть меняется?!

– Меняется – серьёзно ответил Юрок, и в его голосе прозвучали угрожающие нотки – вы у меня вот где будете, мажоры херовы! – он с силой сжал кулак.

Я собрался было ответить новому командиру отделения, но услышал верещание дневального, доносившееся с тумбочки: «Курсант Бобров, срочно прибыть к командиру роты»!!!

В канцелярии меня ждали угрюмые лица всех троих отцов-командиров.

– Ну, что Бобров, абзац подкрался незаметно? – спросил меня ротный, жуя в углу рта папиросу – особист вызывает. Берёшь ноги в руки и – к нему! Промедление смерти подобно!

– Есть, товарищ капитан-лейтенант! – проорал я и «приложил лапу к уху».

Стоящий за ротным старший лейтенант Жлоб, посмотрев на меня, скорчил зверскую физиономию и медленно провёл ладонью по горлу.

Майор Пацюк начал давить сразу, как только я прикрыл дверь его кабинета

– Что, на отца надеешься?! Он тебе не поможет!

– Я и не надеюсь.

– И это правильно! На Бога надейся, а сам не плошай! Ты это понимаешь?! – майор ловко выбил из пачки сигарету и закурил.

– Понимаю. А зачем вы меня вызвали? – тихо спросил я и недоумевая посмотрел на особиста.

– Зачем?! Да по тебе, Бобров, дисбат плачет! Ты знаешь, что благодаря тебе, курсант Миляев лежит сейчас в реанимации?!

– Не знаю – соврал я и уставился в пол.

– Всё ты знаешь! Миляеву воткнули в почку нож из-за ваших антисоветских дисков! Он сейчас лежит и умирает, а ты здесь стоишь и мне врёшь! Говори! – майор воткнул в пепельницу почти целую сигарету, а потом неожиданно спокойно проговорил – Садись, Иннокентий, побеседуем.

Я присел на край стула, стоящего перед столом особиста и закрыл глаза.

– Ты уже понял, что врать мне бесполезно? – тихо сказал Пацюк и внимательно посмотрел на меня.

– Понял. Я и не врал.

– Ладно. Замнём для ясности. Могу сказать тебе только вот что: если хочешь, чтобы твоих друзей не отправили в дисбат, ты должен мне немножечко помочь – Пацюк с деланной теплотой во взгляде посмотрел на меня – Понимаешь?

– Немного – ответил я и почувствовал себя мышью, прибитой стальной рамкой мышеловки.

– Я знал, что мы найдём общий язык. На – майор протянул мне чистый лист бумаги и ручку – Пиши.

– А что писать? – спросил я и краем глаза увидел торчащий из папки бумажный уголок – в нескольких корявых буковках я узнал почерк Жако!

– Пиши, что готов сотрудничать с Комитетом Государственной Безопасности. Вот образец – Пацюк вытянул из папки безликий документ и положил его передо мной – Подумай о своих друзьях и о матери, у неё же ведь больное сердце? У Зинаиды Прокофьевны?

– Да – ответил я, сглотнув ком в горле.

– Да, и отцу твоему было бы очень неприятно увольняться в запас из Вооружённых Сил с таким пятном… Согласись?

Я молча списал с образца текст, поставил дату и подпись, и отдал лист Пацюку.

– Молодец! Теперь можешь идти. А ротному я скажу, чтобы выписал тебе увольнительную. Навестишь своего Миляева.

– Спасибо, товарищ майор. Разрешите идти?

– Ну, беги! И, конечно же, о нашей с тобой беседе никому ни слова. Если спросят, скажешь, мол, ругал особист и обещал из Системы отчислить. Вы ведь так училище называете? – майор посмотрел на меня всезнающим взглядом.

– Да – ответил я и медленно вышел из кабинета.

Ротный выписал увольнительную, поставил на неё настоящую печать и протянул мне

– На, балбес, езжай к своему корешу – он достал из тумбочки пакет с апельсинами и положил на стол – передай Серёге. Пусть поправляется! Не смотря на то, что вы тут нахреновертили – парень он хороший!

Я взял апельсины и поехал к Сержу в больницу, прикупив по дороге пару пачек югославского «Ронхилла» – любимых сигарет Сержа.

Передачу у меня взяли, но к Сержу не пустили, сказав, что он ещё очень слаб и никакие сигареты ему не нужны.

Приехав в роту, я попал на комсомольское собрание, на котором гневно клеймили позором фарцовщиков и антисоветчиков, пригревшихся на груди матери – Родины. Фарцовщиками были Серж, Лунатик и я, а основными выступающими на этом собрании: Хавчикян, Жако, Гнус и Плевок. Так как Сержа с Лунатиком не было, Махмуд ткнул своим кривым и толстым пальцем в меня

– Высытать, тыварыщ кырсант!

Я встал, и все бабуины дружно уставились на меня.

– Выдытэ, он дажжи нэ крыснээт!!! – Махмуд подошёл ко мне и схватил за локоть – Ммэррзавитц!!!

Я услышал запах чеснока, люля-кебаба и водки. Видно было, что замполит к собранию подготовился достойно.

– Выдытэ?!

– Видим-видим – раздались отдельные голоса ротных клакеров – Гнать их всех надо, подонков!!!

– Вот, правылно!!! – Махмуд утёр пот со своей сальной рожи и посмотрел на прапора – Дывайте!

Гнус, сидевший в первом ряду перед столом Махмуда, бодро вскочил, одёрнул тужурку и, повернувшись фейсом к бабуинам начал утробно вещать

– «Товарищи, то, что мы здесь обсуждаем уже второй раз на пленуме ЦК за последние два-три месяца вопрос о Бухарине и Рыкове, является одним из доказательств того величайшего терпения в отношении людей, которые к нашей партии давно уже повернулись боком, вернее, спиной. За все время борьбы против ошибок тт. Бухарина и Рыкова мы помнили об их заслугах, о том, что они имели и хорошие дела в прошлом, и все делали для того, чтобы выправить их линию, выправить их поведение, дать им возможность выйти на общую дорогу. Но если посмотреть на то, как они себя здесь вели и ведут до сих пор, как они здесь выступают, как они относятся к Центральному Комитету партии и ко всей нашей партии, то для каждого из нас, объективно смотрящего на дело, ясно, что это не разоружившиеся враги. Это – люди, которые продолжают атаки на партию и на Центральный Комитет партии»…

Гнус прервался и вопросительным взглядом обвёл сидящих на баночках курсантов. Вся рота тихо дремала, а Махмуд с умным видом чертил на листке почти параллельные прямые.