– Прости меня матушка, грешница я…

– Встань с колен, ишь, изогнулась спиной, да зад отставила! И вправду грешница. Иди спи сегодня час перед рассветом, до того в молитве время проведи, а утром приходи, придумаю тебе ещё наказание.

Утро настало. Подняла заплаканное лицо Агнета, надела рясу на голое тело, ибо нательную рубаху камизу забрали у неё, чтоб не особо чувствовала себя «как дома», и пошла на выход из кельи – получать наказание от настоятельницы.

Надо бы успеть до заутрени. И, не дай Всевышний, попадётся кто на пути. Не миновать поручений, исполнить которые она будет обязана, а уж потом получит всё остальное. Но, возможно, обойдётся?

В коридоре ещё царил полумрак. Солнце не успело проникнуть вполне через высокие узкие окна, зиявшие в стенах монастыря. Толстое стекло в них вообще много света не пропускало. Теперь же, когда светило ещё толком не взошло, по стенам бродили лишь смутные тени.

– Эй, ты, как там тебя, поди-ка сюда.

Голос прозвучал от кельи, расположенной через одну от пристанища Агнеты. Сестра Патриция! «О, Всевышний, – подумала Агнета. – Тебя мне сейчас только и не хватало». Патриция заведовала лаваторием, общим умывальником этого крыла. Им пользовались перед походом на трапезу.

В прочих монастырях лаватории стояли во дворе. В местном же каждая сторона четырехугольного здания имела таковой в промежутке между входами в кельи, прямо напротив окон на противоположной стене. Во дворе, сквозной проход в который открывала дверь в одной из стен монастыря, располагались хозяйственные постройки. Так они избегали праздных взглядов обывателей.

Тем самым монастырь представлял собой огромный квадрат. Общая трапезная располагалась в одном из его углов. Келья матери-настоятельницы стояла в углу по диагонали от «трапезного». В двух других находились монастырская церковь и склад.

Конечно, расположение помещений наводило на мысль, что они примерно равны по размерам. Тем самым, келья матери-настоятельницы, в которой она должна умерщвлять плоть, оказывалась столь же вместительна, как места для сбора нескольких десятков монахинь.

Впрочем, ни у кого язык не поворачивался задать вопрос, зачем настоятельнице такая келья. Ведь есть же неписанные каноны, о чём можно говорить, а о чём следует помалкивать. Действительно, бездумно интересуясь всеми обстоятельствами монастырской жизни, можно родить много лишних вопросов.

Например, нельзя же всерьёз интересоваться, почему настоятель монастырской церкви отец Арминий иногда в молитвенном рвении задерживался на всю ночь у настоятельницы. И деньги за вино, доставляемое с Юга, никто не считал, когда ключница приходила просить благословение на их выделение торговцу. В общем, имелись моменты, сам интерес к которым считался богомерзким.

Всё это мелькнуло и угасло в душе Агнеты. Она склонила голову, покрытую платком, и подошла к сестре Патриции.

– Здравствуй, сестра, – проговорила молодая монахиня. – Что тебе угодно?

Сестра Патриция выступала одной из наиболее пожилых в монастыре. Она ценила своё время, но не очень понимала, зачем также поступать с остальными, особенно молодыми монахинями. Здороваться с Агнетой Патриция посчитала излишним и просто сказала:

– Пойдём, ткну тебя носом в то, что мне надо.

Чуя неладное, Агнета последовала за пожилой монахиней к чаше лаватория.

– Вот, смотри, разве так угодно Всевышнему, чтобы сёстры омывали руки перед трапезой?

Патриция схватила Агнету за шею и с неожиданной для маленькой сухой руки силой наклонила голову монахини вниз. В глаза попался обильный известковый налёт, возникший в чаше лаватория от протекания в нём воды.

– Скоро сёстры пойдут со службы на утреннюю трапезу, как, скажи они омоются здесь?

– Но ведь мне тоже надо быть на службе, когда же я успею?

– Ты постоянно виновата в глазах матери-настоятельницы, разве не так?

– Да, к сожалению.

– Одним грехом больше, одним меньше. Какая тебе разница? Всё равно накажут.

– Увы, за тем и шла сейчас…

– Вот! Пропустишь заутреню, ещё немного пострадаешь. Кому от того плохо станет? Никому! А мне помощь! Или ты не согласна?

– Но как же? Мать-настоятельница ждёт меня прямо сейчас. Если я не приду, она обязательно спросит, где я находилась.

– Соври что-нибудь, ты же вечно врёшь, негодница.

– Никак нельзя. Мне придётся сказать, что выполняла твоё поручение, сестра Патриция.

– И мы будем беспокоить матушку пустяками о состоянии лаватория?

– Никак не хотелось бы. Но ведь придётся.

– Она здесь редко бывает, трапезничает у себя, а в храм ходит по другому коридору. Лаватории с той стороны не моя головная боль. Но здесь…

– Здесь может появиться ненужный интерес. Ведь ты следишь за…

– Сама знаю за чем я слежу!

– Как же поступим?

– Молчи, я думаю.

– Думай скорее, сестра, мать-настоятельница ждёт меня. Не хочешь же ты её разозлить.

– Почему я-то? Ты же не придёшь.

– Но по твоей вине.

– Какая ещё вина? Богоугодное дело – это вина?

– Не уверена, что мать-настоятельница также к тому отнесётся.

– Есть ли уже у тебя поручения на дневные часы?

– Я иду за наказанием, ты же помнишь? Неизвестно, что потребует от меня матушка. Вполне возможно, что днем я буду занята. Теперь сказать об этом невозможно.

– Вот сразу видна твоя богомерзкая сущность. Выкручиваешься почище слуг Противника. А уж с ними-то, казалось бы, никто не сравнится.

– Ничуть не пытаюсь выкрутиться. Просто матушка…

– Слышала, ждёт тебя, видимо, расцеловать в разные места, раз ты к ней так рвёшься.

– Я всего лишь простая послушница, мне ли рассчитывать?…

– На что это ты намекаешь?

– Ты сама сказала о поцелуях.

– Что ты несёшь? Я же в другом смысле.

– Значит, не говорить матушке, что ты мечтаешь о её поцелуях?

– Взбесилась ты, что ли? Ничего такого я не говорила.

– Да как же? Вот только что: матушка ждёт меня, дабы расцеловать.

– Пошла прочь, демонское отродье! И чтоб никому ничего…

– Лаваторий я не чищу?

– Уходи, по добру по здорову, пока я не сделала чего ужасного с тобой.

Агнета вежливо склонила голову, пряча улыбку.

– Доброго тебе дня, сестра.

– Изыди!

Агнета развернулась и быстро пошла по коридору от Патриции. Теперь важно, чтобы ни у кого другого не возникло мыслей привлечь к чему бы то ни было. Второй раз может уже не повезти.

Настроение девушки чуть улучшилось, но назвать его хорошим всё ещё не поворачивался язык. Настоятельница слыла человеком переменчивым. Предугадать её мало кто мог. Поэтому оставалось только догадываться, что ждёт впереди.

Вдруг, всё обойдётся и вчерашний гнев сменится сегодня на милость? Так уже случалось, жаль непонятно, что в том помогает. Но иной раз Агнета прямо физически ощущала поток силы, идущий от неё. Тогда люди становились податливы и на многое соглашались.

Знать бы, откуда появляется сила и куда уходит. Пока что для Агнеты это составляло загадку, даже подступы к которой виделись неясными, на говоря уже об успешном отгадывании.

Коридор бежал мимо келий, в которых во всю уже закипала жизнь. Раннее время, однако, отнюдь не значило пассивности послушниц. Они активно готовились к предстоящим делам, первым из которых числилась заутреня.

Между тем принятый распорядок дня не всегда вполне отвечал желаниям и стремлениям всех жительниц монастыря. Некоторые из них могли сказаться больными или придумать другую причину, по которой именно сегодня они не могут появиться на утренней службе. Остальные напрямую игнорировали требования внутреннего устава, получив то или иное преимущество.

«Больные» рисковали попасться на глаза матери-настоятельницы. Но это оказывалось не единственной опасностью, подстерегавшей прогульщиц. В конце концов, их могли застать абсолютно здоровыми смотрительницы крыла и объяснить причины своего пребывания в неположенном месте оказывалось проблематично.