Виктория Перетицкая
(П) Предисловие Мэтта Кохуна 07.2024
Всего за восемь лет Марк Фишер опубликовал три книги, в которых рассуждал об особом характере нашего настоящего, о призраках нашего прошлого и о потенциальных версиях нашего будущего, которые могут возникнуть из перипетий сегодняшнего дня.
Первая книга, Капиталистический реализм (2009), заслуживает особого внимания. Она вышла в свет почти сразу после финансового кризиса 2008 года и быстро стала бестселлером, что удивило как самого Фишера, так и его издателя. Успех работы мгновенно сделал Марка «новым мощным голосом» среди левых авторов, а ее название – одним из центральных выражений левого политического словаря, которое знакомо многим, даже не читавшим книгу. Капиталистический реализм предложил свежие и современные принципы для критики неолиберальной идеологии и ее шаблонов.
Во второй книге Призраки моей жизни (2014) Фишер обращается к своим текстам, написанным более десятка лет назад для блога и различных музыкальных журналов, где исследует «хонтологические» течения. Проявившиеся после так называемого конца истории, эти течения добавляют голосу Фишера оттенок горького пессимизма в критике настоящего, когда он обнаруживает следы модернизма ХХ столетия в противоречиях поп-культуры, мучимой призраками экспериментов авангарда меланхолии.
Странное и жуткое (2016) предлагает новый взгляд на меланхолию двух предшествующих книг: те жуткие призраки, что стоят у нас за спиной, – не просто бесчисленные мертвые намерения. Они указывают пути бегства из капиталистического реализма и его заплесневелых непогрешимых догм, и в этом смысле продолжают жить.
В каждой из упомянутых книг читатель может открыть для себя ценные неологизмы и аргументы Фишера, ныне широко распространенные среди левых. Его уникальная точка зрения продолжает вдохновлять и сегодня, спустя почти десять лет после его смерти в возрасте сорока восьми лет в 2017 году. Интерес к работам Марка постоянно растет, а перевод на разные языки вытаскивает его мысль из родного – и исключительно – британского контекста в новые, но столь же угнетаемые глобальным капитализмом локации.
И всё же Фишер продолжает оставаться незаметной фигурой XXI века, что не является следствием недостаточной интеллектуальности или непопулярности его работ. Напротив, Марк признан, хоть и посмертно, а его незаметность помогает сохранить некоторые качества, которые и делают его интересным и важным автором. Шаткое положение критика современности позволяет ему быть кочевником и узурпатором одновременно; его трудно вписать в капиталистическую догму. Фишер незаметен не потому, что он не популярен, а потому что даже после смерти он преодолевает противоречия XXI века как мыслитель одновременно радостный и удрученный, который работал над спасением многих забытых, порицаемых или непопулярных идеалов.
Здесь можно обратиться к пониманию незаметности или «малости», предложенному Жилем Делёзом и Феликсом Гваттари, оказавшим на Фишера довольно сильное влияние. Для них «малая литература» – это литература иммигрантов, тех, кто говорит на языке большинства с позиции меньшинства. Они проводят параллель между малой литературой и работами Франца Кафки, который задается вопросом:
…как вырвать из собственного языка малую литературу, способную отрыть свой язык и заставить его ускользать, следуя трезвой революционной линии? Как стать кочевником, иммигрантом и цыганом в своем собственном языке? Кафка говорит: украдите ребенка из колыбели, танцуйте на натянутом канате [5].
Эти вопросы волновали и Фишера, и он по-своему на них отвечал. Он украл из колыбели сплетение контркультурных настроений, которые еще не были полностью присвоены популярной культурой; и использовал эти зарождающиеся чувства, вскормленные андерграундом, в своих собственных целях, одновременно поощряя их принятие в семью своих единомышленников и защищая от нейтрализующих сил капитализма. Поддержание этого баланса потребовало от него умелого хождения по канату между массовым и авангардным, и в середине этой натянутой веревки Марк обнаружил мощную силу – парадокс саморазрушения.
Постпанк-группы вроде The Jam и The Who стали для него образцом, ведь, как и он сам, они работали на топливе «фрустрации, напряжения, подавленной энергии, затора» [6]. В этой безвыходности Фишера очаровывала сама противоречивость создания популярных песен, бросающих вызов поп-культуре: «сбрасывая напряжение в катарсисе», постпанк «уничтожал сам либидинальный тупик, от которого зависела музыка» [7]. Так сталкивались друг с другом негативные и позитивные культурные позиции: «Эту музыкальную культуру можно назвать позитивной за ее способность выражать негативность, которая таким образом становилась деприватизированной и денатурализованной <…> Она создает чувство подавленной печали за фасадом общепринятого довольства» [8]. Такая «негативность» служила катализатором позитивных изменений, открывая людям глаза на мир.
В этом и заключалась сила «популярного модернизма», как называл его Фишер, стремящегося переплетением популярного и авангардного «разрешить парадокс приверженности политической позиции и потребительскому удовольствию». Популярный модернизм не столько указывает на тупики, в которых мы застряли, стремясь «беспристрастно перебирать в уме <…> возможности», сколько «свидетельствует об отрицаемых депрессивных условиях нашего настоящего» [9].
Фишер искренне держался этой позиции, что было очевидно для большинства тех, кто знал его с юности. Он шел по жизни путями своих предшественников – The Jam, Делёза и Гваттари и даже самого Франца Кафки. Например, в 1990 году, когда Фишеру было лишь слегка за двадцать и он недавно окончил учебу в Университете Халла, один из преподавателей описал его как постпанкового кочевника из рабочего класса, забредшего в академический мир из диких земель:
Не хочу звучать противоречиво, но, по моему мнению, он архетипический «мальчик-стипендиат»[10], вырванный из своего класса, совершенно лишенный утонченности и изящества, не желающий или не способный делиться своими взглядами с другими или вдохновлять их на дискуссию. Объективно он – отщепенец и белая ворона; но при этом он глубоко принципиален, ему не чужда незаметная хитрость и внутренняя уверенность в себе, похожая на ту, которой обладал молодой Франц Кафка (о творчестве которого он написал такое блестящее эссе)[11].
В целом это описание подходило Фишеру и двадцать лет спустя, когда ему было слегка за сорок и он стал известен по всей стране после выхода своей первой небольшой книги, которую написал на английском, искаженном терминами, нагло позаимствованными из целого ряда академических и поп-культурных течений. Но предположение о том, что Фишер «не желал или не был способен делиться своими взглядами с другими или вдохновлять их на дискуссию», было максимально далеко от истины. Напротив, до выхода книги он был известен как блогер и активный участник онлайн-дискуссий. Саймон Рейнольдс писал: «Марк был в своей стихии, когда погружался в пучину спора, и даже когда он с кем-то соглашался, то продолжал развивать точку зрения своего собеседника, никогда не останавливаясь на достигнутом» [12].
Читая об этих спорах у самого Фишера, мы обнаруживаем ту самую энергетику «малой литературы», спрятанную под поверхностью его известных текстов, получивших признание и переведенных на десятки языков. Действительно, его посты в интернет-блогах и эссе в бумажных журналах, «пиратские» записи его университетских лекций и публичных выступлений на YouTube дают понять, что Фишер – не только один из самых будоражащих сознание писателей своего поколения, но и один из самых плодовитых. Однако объем его «малых» произведений до сих пор остается недооценен. Это связано с тем, что читателю, как правило, трудно понять, с какого конца подступиться к огромному количеству текстов Марка, разбросанных по киберпространству, и как проложить путь от короткой дебютной книги в непостижимые глубины цифрового архива его творчества.