Ещё через год, умерли две девушки, с которыми я проживала. От голода, началось малокровие, истощение организма и за два месяца двоих девушек не стало. В те годы, похороны были не редкость, часто, люди падали прямо на улице. Правда, рабочим завода выдавали талоны на мизерный кусочек хлеба и мы могли в обед поесть суп, правда и супом это варево назвать было трудно, но и это придавало хоть немного силы.

Ташкент стал местом, куда привозили голодных детей из Поволжья и не только. Тут хоть можно было поесть фрукты, которые поспевали всё лето.

Я часто захаживали к Бахрихон опа, проведать её и малыша, которого назвали Бахром. Мирза был счастлив и я видела, как он нежно и ласково обращается и с женой, и с сыном. Как и многие другие, Мирза попросился на фронт, но его не отпустили, сказав, что и в тылу нужны люди. Бахрихон опа с волнением ждала, какой придёт ответ и облегчённо вздохнула, узнав, что Мирзу на фронт не отпустили. От частого недоедания, молоко в груди опажон просто пропало, заворачивая в прозрачную тряпочку крошки хлеба или кусочек варёных макарон, она давала сосать малышу.

В девять месяцев, ребёнок заболел диспепсией, рвота и постоянный понос не дали шанса на выживание. Мальчик умер на руках опажон. Видеть горе и отчаянье Мирзы и Бахрихон опа, было невыносимо.

– Лучше бы я умерла, уже второго хороню. За что? Ангелочек мой, Бахромчик… – рыдала бедная женщина.

Мирза не плакал, но со дня смерти сына, он замкнулся в себе и вновь попросился на фронт.

– Не уходи! Не оставляй и ты меня, умоляю! – зарыдав и упав перед мужем на колени, кричала Бахрихон опа.

– Пойми, это мой долг. Береги себя, любимая, я обязательно вернусь. Халида, переходи жить обратно к нам, не оставляй её одну, – сказал Мирза, поднимая с пола жену и крепко обнимая её.

– Не беспокойтесь, я не оставлю её, – пообещала я.

Собрав вещмешок, ранним утром, Мирза ушёл. Бахрихон опа бежала следом за ним до самой улицы, до большой дороги, а когда он скрылся за углом большого дома, обняв меня, зарыдала.

– Он не вернётся, Халида, никогда не вернётся, – произнесла она, рыдая.

– Что Вы, опажон? Он уйти не успел, а Вы его уже похоронили! Нельзя так, слышите? Нельзя! – в отчаянье, закричала я.

Но Бахрихон опа меня не слышала, от истощения и нервного потрясения, она обмякла в моих объятьях и сползла на землю, потеряв сознание. Мимо проходили двое мужчин, увидев нас, они быстро подошли и подняв на руки Бахрихон опа, занесли её в комнату, где и положили на кровать. Всю ночь Бахрихон опа бредила и горела, словно угли. Я испугалась, испугалась, что могу потерять её.

 В эту ночь, я не сомкнула глаз, накладывала на лоб Бахрихон опа мокрую тряпочку, но жар не проходил, бред тоже. Она всё звала то сына Бахрома, то мужа Мирзу. Свет на ночь выключали, да и давали его редко, как впрочем и воду. Хорошо, лунный свет хоть немного освещал комнату, да и к темноте привыкаешь. Что делать, я не знала, Бахрихон опа то теряла сознание, то приходила в себя и вновь начинала бредить. Вызвать скорую помощь, да такой в городе в те годы и не было. Я не знала, что делать. Выйдя в коридор, я заплакала, было уже раннее утро.

Открылась дверь напротив и вышел сосед, пожилой мужчина, работающий на заводе. Он был в старой, посеревшей майке и в широких шароварах чёрного цвета. Я отвернулась, чужой мужчина, раздетый, мне стало не по себе, хоть он и годился мне в отцы. Но Турсун бай тоже был такого же возраста, мужчина есть мужчина.

– Халида? Что случилось? Ты почему в такую рань тут стоишь, да ещё и плачешь? – спросил он меня.

– Моя опажон заболела, горит вся и бредит, – ответила я, заплакав ещё сильнее.

– Это Бахрихон, что ли? А что же ты раньше не зашла? Мы же люди, всё- таки, соседи. А вдруг ночью она померла бы? Ты бы так и сидела над ней? А ну-ка, пошли, – сказал сосед, которого звали Григорий.

Я стеснялась обращаться к нему по имени, он был много старше меня, да и русский, язык-то я уже знала, так как в городе говорили в большинстве на русском языке. Я быстро вошла следом за ним в комнату. Григорий подошёл к кровати и пощупал лоб Бахрихон опа.

– Дааа, дело кажется серьёзное. Вдруг воспаление лёгких? Слушай, у меня есть знакомый доктор, старый еврей, он жену мою, Марию, ну ты её знаешь, так вот, он её вылечил два года назад. Тоже высокая температура была. Я попрошу Махмуда, у него арба есть, ты жди, я доктора сюда привезу, Бахрихон трогать не будем, – сказал Григорий.

На то, что Григорий был в майке, я уже внимания не обращала, тем более, мужчины в доме утром всегда так и выходили в туалет и умываться, порой, даже и без майки.

Я кивнула головой, согласившись и он тут же вышел. Его не было часа два, уставшая, ведь не спала всю ночь, я кажется уснула, облокотившись о спинку кровати, над изголовьем Бахрихон опы. Дверь с шумом открылась, разбудив меня, я вскочила с кровати и отошла в сторону, когда в комнату вошёл Григорий в сопровождении мужчины, много старше его, с саквояжем в руке, в поношенном чёрном пальто и шляпе.

– Вот, Самуил Давидович, об этой женщине я Вам и говорил, – сказал Григорий, подходя к кровати.

Бахрихон опа то ли спала, то ли опять была без сознания. Самуил Давидович вынул из кармана пальто очки и надев их, снял пальто и шляпу. Он тут же открыл саквояж и вытащил трубку.

– Подними ей платье, я должен послушать лёгкие, – сказал старый еврей.

У меня глаза на лоб полезли. Я с ипугом посмотрела на доктора и Григория, который спокойно поднял широкое, узбекского покроя, платье Бахрихон опы.

Я отвернулась, стало жутко стыдно.

– Халида, это доктор, а я уже стар, да и жена у меня Сейчас главное, чтобы она выздоровела, брось эти условности. Твоя помощь понадобится, – сказал Григорий.

Пришлось повернуться и ждать, что скажет доктор. А он долго слушал, передвигая трубку, потом поднял голову и посмотрел на меня.

– Эта женщина твоя мать? – спросил Самуил Давидович.

– Нет, но она заменила мне мать, – ответила я на ломаном русском языке, который давался мне с трудом.

– Понятно. У неё истощение организма, её в больницу везти надо. На этой почве, отёк лёгких, ей бы бульона попить, да где сейчас петуха взять? Хотя бы его потроха достать, – сказал Самуил Давидович.

Потом он отвёл в сторону Григория и что-то долго ему говорил. И по мере того, как старый еврей говорил, лицо Григория мрачнело.

– У неё совсем недавно сын умер, маленький совсем. Да и муж на фронт ушёл. Вот она и… – слышала я голос Григория.

Закончив говорить, они подошли к кровати.

– Махмуд ждёт, я позову его, чтобы он помог донести женщину до арбы. Самуил Давидович, Вы же тоже поедете? Мне на работу опаздывать нельзя, вот, Халида сама поедет, – сказал Григорий.

– Но и мне на работу идти, иначе, сами знаете, что за неявку будет, – растерявшись, сказала я.