В доме царила донельзя враждебная атмосфера. Родители держались сообща, особняком, не здоровались и с глубочайшим отчуждением игнорировали провинившуюся дочь. На лицах матери и отца отпечатком ложилась ненависть, едва Люба появлялась в поле их зрения.

Непримиримой враждой и лютой ненавистью Солнечный 27 оказался пропитан практически на все новогодние каникулы. Родители бойкотировали дочь, делали вид, что она в доме – чужеродный элемент, не имеющий права не то что на добрый взгляд, даже на перемещение в стенах родных пенат. Взрослые постоянно совещались, недобро шушукались, вычеркнув напрочь ребёнка как из жизни, так и как факт самого существования. Тихоня хоть за юные годы и привыкла к наказывающему поведению от предков, но именно эта ссора выбила её напрочь из колеи.

Шурик за две недели каникул с поздравлениями к родителям так и не приехал. Люба этому искренне радовалась: она боялась представить, как мать будет жалиться на поганую дочь любимому старшему сыну, чтобы получить сочувствие и поддержку. Девочка страдала, мучилась от вины и чувствовала себя неимоверно одинокой. Она завидовала по-чёрному своему брату, Варе Илютиной, Тимону и многим другим. Всем тем, у кого были друзья, кому было куда пойти, согреться, излить душу. Кто не был так бесконечно одинок, как пятнадцатилетний подросток с Солнечного 27. Всё, что имелось, – это комната, книги и два окна, в которые она глазела на серые кубанские будни.

«Хорошо, что туалет на улице! Не нужно проходить гостиную и пересекаться с кирпичными физиономиями предков!» – радовалась тихоня домашнему неустройству впервые в жизни. Время покушать старшеклассница старалась выбирать тогда, когда родители уходили либо в летнюю кухню, либо на улицу, либо – если вариантов посидеть в гостиной одной не было – накладывала еду в тарелку и уносила к себе. Подросток обнаружила, что бойкот бойкотом, но мыть грязную посуду так и осталось её обязанностью. Сначала из чувства вины школьница перемывала гору за всей семьёй. А потом решила, что раз она в доме враг № 1, значит, и посуду вражеские руки должны мыть только за собой, как и убирать ровно свою комнату, ну и готовить только на себя, разумеется.

Несчастные перчатки, искромсанные нервной материнской рукой, так и валялись одиноко на полу в зале, пока Люба их по-тихому не подняла и не унесла к себе. «Бедняжки! За что же вам так досталось? – размышляла она, поглаживая испорченную вещь. – Лежали на рынке, никого не трогали, пока вас не купили и не принесли сюда. А потом ни за что изуродовали. Не пришло вам счастья быть полезными. Порезали, изувечили, чтобы вы очутились в мусорке раньше, чем жить начали. Ну ничего! Я это исправлю».

Люба зашила и примерила. Теперь перчатки, все в шрамах, где-то бугристые, где-то перекошенные, выглядели как вещь из гардероба самого Франкенштейна. Тихоня полюбовалась и спрятала залатанные рукавички в карман школьной куртки.

Один раз мать всё же обратилась к подростку сквозь зубы, чтобы узнать, куда делись два бутылька с лекарством из нижнего ящика письменного стола отца.

– Я их выбросила. Они были давным-давно просрочены.

Мгновенно озверев, Александра Григорьевна влепила дочери с размаху довольно болезненную пощёчину.

– Клешни твои поганые только и могут, что портить да выбрасывать, скотина ты треклятая!

Школьница, погладив ударенную щёку, в неприятном недоумении вновь спряталась в своей комнате.

В этот же день на Солнечный заявилась двоюродная сестра Лена, просидевшая с родителями в зале больше полудня. В комнату к изгнанной из семейного круга Любе родственница зашла лишь для того, чтобы передать просьбу:

– Тётя Шура хочет, чтоб ты сходила к Таисии Фёдоровне и отнесла ей от всей семьи гостинцы.

– А она сама сходить к любимой подруге не желает? – ехидно поинтересовалась она в ответ.

Лена вышла, но вскоре вернулась.

– Мать говорит, что в твоей лени и бестолковости даже не сомневалась. Ну, тётка ещё много чего наговорила… Только не проси повторять!

– Не стоит. Наизусть знаю. Пусть не переживает! Ленивая дочка сходит.

– Хочешь, компанию составлю?

– Нет. Развлекайся здесь. Будет кому кучу пирожков доесть. С собой обязательно возьми побольше. И кусок буженины.

Подраконила подросток маму лишь из вредности и обиды. Такой шанс выпал за две недели: пропасть из душного родного дома в гостях у доброй бабы Таси на целый день! Это дорогого стоило! «Ничего, скоро школа. Увижу братьев, к Паше в гости схожу! Может, Ден меня покатает!»

Таисия Фёдоровна девочке неимоверно обрадовалась. Всё так же было чисто в побеленной, опрятной до скрипа малюсенькой низенькой летней кухне. Всё так же тикало множество старинных часов в тишине зала, покрытого шерстяными коврами. Пожилая женщина и старшеклассница долго душевно болтали. А потом Любу, измученную родительской ненавистью, согревшуюся в искренней душевности бабы Таси, прорвало. Поспелова неожиданно громко разрыдалась.

Воцерковлённая старушка не на шутку перепугалась. Десятиклассница, всхлипывая и постанывая, пересказала новогодний инцидент.

– Ох, нехорошо получилось! – покачала головой женщина. – Сколько жестоких слов! А ведь зло никогда не забывается. Добро стирается из памяти, а злоба впивается в душу и оставляет незаживающие раны. Жаль мне тебя, доченька. Но родители скоро отойдут и снова пригреют. Они любят, просто запутались…

– Нет! – выкрикнула рыдающая тихоня. – Любили бы меня родители, никогда бы такого не наговорили! Разве так любят, бабуля? Я обидные слова не в первый раз слышу! Хотите, наизусть перескажу? Нигде я не нужна: ни дома, ни в школе – никому. Ни одного человека не знаю, кто бы сказал, что я хорошая, красивая, любимая! Только и слышу: бесполезный урод, дерьма кусок… Везде отталкивают, гонят как паршивую собаку, попрекают! В школе шарахаются, как от заразы, дружить брезгуют, даже не здороваются! Что я за человек такой? Зачем живу? Зачем родилась?.. Вот мама говорит, что лучше б аборт сделала, и я с ней согласна! К чему рожать, если ребёнок ещё на свет не появился, а ты уже его ненавидишь? Почему я живу и мучаюсь?! Не хочу так! Вообще жить не хочу! Для чего это нужно?! Хватит, надоело!

Люба всхлипнула последний раз и замолчала, насупившись, сурово сдавив челюсти. Кисти рук её сжались в кулачки, костяшки пальцев побелели. С лица ушёл румянец, оставив мёртвую белизну и синеватые, будто подсохшие, губы.

«Ох, нехорошо! Боже Милостивый!» – переполошилась набожная Таисия Фёдоровна, наблюдая за ребёнком. В подростке проступили признаки той непреодолимой решимости, когда человек, доведённый до грани, готов отказаться от самого ценного, что у него есть.

– Легко, солнышко, не хотеть жить. А ты, наоборот, звёздочка моя, попробуй жить не для родителей, не для одноклассников, не для других людей, а для себя.

– Не хочу для себя жить! Зачем оно мне надо? Почему меня все ненавидят? Как будто пришла в этот мир, чтобы меня пинали и гнали! Для чего такая тоска лютая?!

– Бог милостив. Если бы Всевышний хотел, ты бы не родилась или умерла. Как твоя сестра.

– Как Лена? – тихоня подняла на старушку заплаканные красные глаза.

– Да. Лена выполнила предназначение, и Бог её забрал.

– Какое, интересно, у неё было предназначение?

– Одному Богу известно, доченька! Может, научить родителей чему-то важному, ценному. Возможно, они усвоили урок Судьбы. А, возможно, и нет. Потом Владыка тебя послал в наш Мир. Мама, конечно, думает, что это она постаралась. Выносила, родила, выкормила… В этом есть доля правды. Но присутствует в твоём появлении на свет и Божья рука! Ты здесь нужна.

– Для чего?

– Это ты сама должна понять, усвоив все уроки, которые преподносит Судьба. А насчёт людей… Ну что я могу сказать, золотко? О любви, доброте говорят все. А вот делать, чувствовать и уж тем более дарить другим могут единицы из нас. Может, и хорошо, что ты хлебнула и увидела столько плохого. Знаешь теперь, что у зла и нет лица, и одновременно есть – в людях, в каждом из нас. А одноклассники… Люба, они всего лишь глупые дети! Пройдёт время, много времени, и ты будешь вспоминать о школе с лёгкой усмешкой, а не с печалью.