— Лёш, пожалуйста, не надо. Не делай этого. Мне нельзя. Я не хочу.
Слёзно умоляла я, крича все, что приходило в голову. В какой-то момент, потеряв над собой контроль, вырвала руки и стала бить Алексея по голове, за что получила хлёсткую пощечину. В ушах зазвенело. И на мгновение показалось, что сейчас потеряю сознание, но уже в следующую секунду, услышав треск расстёгивающейся молнии, задергалась с новой силой, движимая страхом потерять ребёнка.
— Не надо, пожа… — хотела было закричать, но сильная ладонь, сдавившая горло, заставила замолчать.
Вцепившись пальцами в запястье мужа, почувствовала, как от нехватки кислорода, темнеет в глазах. Я не могла больше сопротивляться или кричать. Единственное, на что хватило сил это в последний раз открыть глаза, чтобы запечатлеть в памяти обезумевший взгляд до боли любимых глаз.
***
В тот день очнулась в белых стенах холодной палаты. Открыла глаза, и весь пережитый ужас, пронеся перед ними, как калейдоскоп страшных картинок. Рука сама протянулась к животу, а за нею и взгляд. А потом раздирающий тишину крик разорвал тишину в клочья:
— Нет, нет, нет… — завопила я, увидев плоский живот. — Где мой малыш? Где моя крошка?
Хватаясь за волосы, истерила я, не желая верить в то, что её больше нет. Агрессивные припадки мужа показались "цветочками", в сравнении с тем ужасом, который испытала сейчас. Хотелось умереть на месте. Самоуничтожиться, чтобы не чувствовать ту острую боль, которая острыми коготками пронизывала каждую клеточку моего тела. Задыхаясь в громких рыданиях, я проклинала себя за то, что не смогла уберечь. А Алексей за то, что не прикончил сразу. Он должен был меня убить. А я должна была умереть. Задохнуться. Но осталась жива, подписав себе приговор на всю оставшуюся жизнь — медленно умирать от воспоминаний этого дня. От потери, которую никогда не смогу себе простить.
— Малышка, моя девочка. Она должна была жить, должна была…
Продолжала кричать я, когда чьи-то холодные пальцы схватили меня за плечи и стали резко трясти.
— Аля. Девочка, очнись. — Голос был до боли знакомым, но из-за пережитых эмоций трудно было сконцентрироваться и понять, кому он принадлежал. — Посмотри на меня, Аля, посмотри.
Мольба была настолько искренней, что я, обмякая в чужих руках, всё-таки поддалась и, замолчав, приоткрыла дрожащие от слез веки. Надо мной стоял Константин Михайлович. Он смотрел на меня сочувствующим взглядом, отчего стало ещё хуже. Схватив его за рукава халата, я, превозмогая боль, привстала и у самого его лица прошептала:
— Это он убил мою девочку… Он…
А потом снова по щекам покатились слёзы. И я, откинувшись на подушку, закрыла лицо ладонями, сдерживая очередной крик души.
— Аля, девочка, выслушай меня, — снова заговорил врач, на что я замотала головой. Я не хотела ничего слышать. Не сейчас. Мне и без этого было плохо. Настолько, что даже дыхание причиняло нестерпимую боль.
— Уходите, пожалуйста. Не надо.
— Твоя девочка жива, Аль. Операция прошла благополучно. Все обошлось.
Не веря в услышанное, я медленно убрала от лица руки и посмотрела на врача пристальным взглядом, пытаясь понять, правду ли он сказал. Константин Михайлович не дернулся. Не отвернулся. Стойко выдержав мой взгляд, он подошёл ближе и продолжил:
— Твоя девочка жива, но на данный момент в тяжелом состоянии. Самостоятельно дышать пока не может. Поэтому мы вынуждены были поместить ее в кувез. Сейчас она в реанимации. Ей необходим ежеминутный уход. Но также она нуждается в твоей поддержке. Поэтому сейчас ты соберешься и успокоишься, а завтра — я разрешу её навестить.
Моё рыдание было беззвучным. Зажимая рот ладошкой, я качала головой из стороны в сторону, пропуская через сердце слова врача. Он говорил правду. Я чувствовала это. Каждое его слово, интонация, эмоция на лице кричали о том, что он искренен, как никогда.
Первоначальные страх и боль стали потихоньку отступать, уступая место усталости. Покрасневшие от слез глаза закрылись и я, находясь на грани реальности и сна, тихонько прошептала в ответ:
— Спасибо вам. Спасибо, что спасли…
А после задремала…
Глава 15
Полтора месяца спустя
Я стояла у окна, прижимая к груди маленький сверточек. Моя малышка тихонько сопела во сне, морща курносый носик. Сегодня был день нашей выписки. День, когда я должна была собрать всю свою храбрость в кулак и дать Алексею отпор. Он должен был понять, что я не отступлю от своего решения — развестись. Понять и отпустить.
Два последних месяца только и делала, что настраивала себя на этот разговор. Из ночи в ночь прокручивала в голове, что ему скажу, но сейчас, стоя у окна, чувствовала, как возвращается прежний страх. Потому что понимала, что так просто он нас не отпустит.
За это время Леша неоднократно обещал измениться. Клялся в любви. Просил простить. И в какой-то момент я готова была сдаться. Но, когда приходила навестить доченьку, воспоминания о пережитом ужасе возвращались, и моя решимость развестись крепчала с новой силой.
Прижимая малютку к груди, я клялась ей, что не сдамся. Ради неё вытерплю всё и в итоге останусь победителем в этой жестокой войне под названием жизнь. Алексей отпустит нас. Я найду способ этого добиться. Даже, если придётся идти на крайние меры, я сделаю все, чтобы оказаться на свободе. В безопасности. Подальше от любимого, причинившего нам столько боли.
Продолжала ли его любить? Нет… Теперь кроме отчаянного страха и ненависти во мне не осталось чувств. Я больше не лелеяла себя иллюзиями. Он убил во мне наивность, растоптав её со всей жестокостью. Заставил повзрослеть за одну ночь. И понять, что выживает в этом жестоком мире только сильнейший. И именно такой я планировала стать.
***
— Алевтина Сергеевна, Алексей Вениаминович приехал. Вы готовы? — молодая няня, все это время помогавшая по уходу за ребёнком, заглянула в палату и мило улыбнулась. — Ваш папа ждёт не дождется встречи с вами.
— Да, мы идём, Ань, — коротко кинула я, прижимая к груди свою маленькую Аврору, так похожую на отца.
Алексей встретил нас у входа в больницу. Не изменяя себе, он купил огромный букет роз, который больше не вызывал во мне восторга. Сейчас, смотря на опасную красоту цветов, я сравнивала их с любовью мужа. И понимала, насколько сильно они похожи. За красотой цветка скрывались шипы, которые ранили больнее ножа. Смотря на них, в голову приходило одно простое слово "боль", которое и объясняло моё теперешнее к ним отношение.
Я все чаще стала возвращаться памятью туда, где ещё год назад чувствовала себя счастливой. Белые ромашки наполняли жизнь смыслом и надеждой. И в противовес розам были мягкими на ощупь и ранимыми на вид. Думая о них, вспоминала Рому, который продолжал приходить в мои сны. Только теперь вместо слов поддержки, друг задавал вопросы. Он хотел знать, почему я его предала. И как смогла променять чистоту и нежность белого цветка на кровавый бархат роз. Я не знала ответы на эти вопросы. Поэтому каждый раз, просыпаясь посреди ночи в холодном поту, оставляла их без ответа и продолжала проклинать тот день, когда впервые встретила Алексея.
Уже дома, поднявшись наверх, уложила Аврору на нашу постель и, обложив её со всех сторон подушками, вышла из спальни. Я была твёрдо настроена поговорить с мужем и немедленно покинуть дом. Поэтому не видела смысла относить дочь в детскую.
Подойдя к кабинету, вспомнила, чем в прошлый раз закончился мой сюда визит, и немного помедлив, всё-таки постучалась. Не дожидаясь ответа, толкнула дверь и была удивлена, что та оказалась не запертой. Но не успела переступить порог, как столкнулась с мужем.
— Ты, что тут делаешь? — меняя мягкий тон, которым ещё полчаса назад со мной разговаривал, на сердитый Леша остановил меня в дверях.
